Чтение онлайн

— А что? Они могут устать? — спрашивает он, искренне озадаченный.

Мы идем рядом по тропинке. Слуги Мийоши-но Кийойуки идеальны: сколько я живу с ними, они всегда вели себя, как подобает хорошим слугам. И, конечно же, они не каркают, как Онага, и не суетятся, как Хито.

— Ты скучаешь по ней? — Его голос напугал меня. — По своей первой жене?

Сегодня я думаю о ней больше, чем думал за все эти месяцы (или годы?). Время — странная штука: это самая длинная осень за всю мою жизнь.

— Да. Шикуджо. Я помню ее как во сне. Иногда мы ссорились и занимались любовью. Но я плохо помню о тех временах. Думаю, я был не очень хорошим мужем.

— Но мне ты кажешься хорошим мужем! — говорит он и краснеет. — По крайней мере, так говорит моя сестра. А почему ты думаешь, что был плохим мужем?

— Я был беспокойным. Я словно потерялся в самом себе. Я думаю, единственное, что ей оставалось, это смотреть и ждать…

Лес теперь выглядит более знакомым: в основном буковые деревья, кроваво-алые. Как будто идешь внутри сердца солнца.

— Я знаю, каково это, — сказал он мягко. — Я понимаю, что значит быть ненужным, когда ничего не можешь сделать, чтобы помочь тому, кто тебе дорог. А как моя сестра?

— Твоя сестра?

Я улыбаюсь, даже когда просто думаю о ней. В последнее время она часто грустит по какой-то непонятной мне причине. Возможно, это из-за беременности. Но я до сих пор получаю удовольствие от каждой минуты, проведенной вместе с ней. — Она такая же живая, как этот лес. И такая же натуральная.

Он рассмеялся, словно я сказал что-то смешное.

— А мне она не кажется слишком уж натуральной. Но, в конце концов, я ее брат. Я знаю ее дольше, чем ты. И помню то время, когда между ней и этим лесом ничего не стояло.

— Что же в ней сейчас ненатурального?

— Все. (Он отвернулся от меня. Я успел заметить в его глазах блеск, очень похожий на грусть, но я не уверен — мне трудно разглядеть что-то в его непроницаемых золотистых глазах. Сейчас он очень был похож на свою сестру, когда я оставляю ее одну.) — Когда мы были маленькими, мы играли вместе. Бегали везде. Вместе попадали в разные неприятности. А теперь она проводит все свое время в этих мрачных комнатах. Это кажется тебе натуральным? Мне так не кажется.

— А что ей еще делать? Она же женщина.

— Если быть женщиной заключается в том, чтобы сидеть в темноте, я рад, что я мужчина. Здесь? — Он показывает пальцем на просвет между деревьями.

— Да. — Мы выходим на полянку, с двух сторон возвышаются горы.

Брат жены взмахом руки подзывает слугу, берет птицу на руку и развязывает ей глаза.

— Готов?

Я киваю. Он кидает сокола в воздух с легкостью, невероятной для такого стройного молодого человека, как он. Сокол расправляет крылья и летит.

Мы смотрим, как он кружит в воздухе.

— Никто никогда не решал за меня, что мне делать, — говорит он. — Но теперь я думаю, что мы все пойманы в сеть, сплетенную из судеб других. И я пойман в сеть моей сестры.

— Как и мы все, — говорю я рассеянно. — Смотри… Сокол завис в воздухе, потом сложил крылья и стал падать. Какой-то зверь кричал под когтями птицы.

Вдруг зверь зарычал и впился когтями в сокола. Сокол отпрянул, из его груди закапала алая кровь. Это был тануки– барсук. Любой нормальный сокол не стал бы нападать на такого зверя, но только не сокол моей новой семьи. Он такой же необычный, как и все, что их окружает.

— Скорее! — крикнул брат жены и побежал к соколу, на ходу доставая длинный острый нож. Обычно с соколами охотятся по-другому.

— Стойте здесь! — кричу я слугам. Сокол ранен, тануки– барсук, возможно, тоже. Я не хочу, чтобы людей покусали или оцарапали умирающие хищники.

К тому времени, как я добежал до кустов, в которые упал сокол, брат моей жены уже был там и стоял перед соколом на коленях. Похоже, тануки– барсук не хотел или не мог бежать; сокол бился о кусты, ослепленный яростью и болью.

— Да!

Он рычит, и этот звук кажется мне рычанием зверя. Барсук свернулся клубком, защищая живот. Парень хочет ударить его ножом, но барсук огрызается и начинает медленно пятиться назад, потом неожиданно поворачивается и исчезает в плотных зарослях кустов, но брат жены оказывается быстрее. Он хватает зверя за хвост и изо всех сил тянет на себя. Перед тем как барсук успел вырваться, молодой человек нанес удар ножом. Кровь брызнула у него из-под руки, на костюм.

— Монстр, — прорычал он, вонзая в зверя нож до тех пор, пока барсук не затих.

Он поднял голову и увидел, что я на него смотрю. Он покраснел.

— Что? Я что-то не так сделал?

Я тяжело сглотнул.

— Да нет, ты просто так увлеченно его убивал.

— Такие, как я, ненавидят барсуков. — Его глаза сузились и светились гневом и желанием убивать. — Они убивают наших детей. Они бы убили нас всех, если бы мы были хоть немного слабее. Разве этого недостаточно?

— Барсук убил бы тебя? — Я рассмеялся. — Они очень хитрые и ловкие животные, но они не тронут ребенка, если только ты не оставишь его в лесу без присмотра. Или если ты или твоя семья не навлечет на себя гнев какого-нибудь барсучьего бога. Но в этом ведь нет никакого смысла?

— Тем не менее. — Он поднял сокола и обернул его своим поясом.

Только когда мы вышли из кустов и отдали сокола слуге, я заметил, что с его платьем что-то не так: я ясно видел, как его забрызгала кровь барсука, теперь же на нем не было ни пятнышка.

Он казался мне все более и более интересным.

Принцесса была очень добра ко мне. Когда я вошла в ее комнату, она играла со своими служанками, но, увидев меня, остановилась:

— Моя дорогая! Как я тебе рада!

У меня вдруг закружилась голова, и я едва смогла сдержать навернувшиеся на глаза слезы, чтобы не расплакаться при всех. Она была намного старше меня. Возможно, она годилась мне в матери. Я пришла прислуживать ей, когда была еще маленькой девочкой. Она обращалась со мной очень нежно. В первые дни, когда я так стеснялась, что думала, что умру от шока при виде такого огромного числа людей, она уговаривала меня сесть рядом с собой и поиграть в триктрак; она даже присылала мне стихотворения, когда я ненадолго отлучалась из дворца. Я чувствовала ее особое расположение. К тому времени, как я поняла, что она обращалась так со всеми нами, мое сердце уже принадлежало ей. Мне казалось, что я всегда буду прислуживать ей, я плакала, когда отец начал думать о моем замужестве и мне пришлось уехать домой.