Чтение онлайн

Поэтому нельзя не согласиться с мнением О. Чайковской, что «мемуары дают материал для истории духовной культуры – по ним не меньше (а может быть, и больше), чем по философским трактатам и собственно литературным произведениям, можно проследить, как складывались и развивались миропонимание, мироощущение эпохи» [Чайковская, с. 210]. Необходимо добавить, что непременным условием для реконструкции этого мироощущения эпохи является использование магистрантами методики контентанализа репрезентативных мемуарных текстов, количество которых должно быть достаточным для достижения объективных результатов.

В наполеоновскую эпоху сформировался тип личности, чей культурно-исторический менталитет неизменно привлекал симпатии потомков. С. Горбачева и С. Ямщиков писали о типе человека, который сложился в 10–20-е гг. XIX в. и уже не повторялся в последующие десятилетия, «с его целостью и ясностью мировосприятия, рыцарственным служением отечеству, верностью идеалам добра и справедливости, возвышенной дружбы и поэтической любви» [Горбачева, Ямщиков, с. 361]. На основе изучения военных мемуарных источников первой трети XIX в. можно осуществить также историко-психологический анализ текста, основным результатом которого становится субкультурная стратификация, рассмотрение «исторической психологии» военной (офицерской) субкультуры Наполеоновских войн вне зависимости от национальной принадлежности представителей данной субкультуры. Являясь образцом «открытой» субкультуры, в отличие от «закрытых» «орденских» субкультур эпохи, например, субкультуры масонов, данная субкультура позволяет реконструировать основные составляющие своей психологии также с использованием методики контент-анализа. В качестве образца подобного анализа, произведенного отечественным автором, можно использовать монографию Е. Н. Марасиновой «Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века» (М., 1999).

Проведенный в учебном пособии анализ культурно-исторического менталитета военной (офицерской) субкультуры наполеоновской эпохи, в центре которого находятся «Записки…» Дуровой, позволяет выделить следующие характерные черты субкультурного мировидения: культ «ритуального буйства», культ героической Античности, воспринимавшийся в качестве основы мифориторической культуры эпохи, театрализация сферы военных действий и восприятие театра в качестве изначальной модели, по которой человек должен строить свою обыденную жизнь, фактическое стирание границ между сценой и действительностью; глорификация действительности, культ военных подвигов и военной доблести как средства достижения этих подвигов; культ чести, традиция восприятия войны как благородно-героического деяния; органическое существование рядом с культом военных подвигов и культом чести «законов сердца», законов сострадания и чувствительности.

Проведенный нами анализ дает представление о филологической составляющей того нового подхода к человеку, который был инспирирован французской исторической школой «Анналов» (Л. Февра и М. Блока). Именно сторонники данного направления впервые стали изучать ментальные представления людей той или иной исторической эпохи через систему «расширенных» исторических источников, среди которых могли оказаться данные не только археографической науки, но и лингвистики, литературоведения, социологии, культурологии. Следствием стало появление серии «Живая история. Повседневная жизнь человечества», в которой была сделана попытка воссоздания «жизни человечества» в лице его различных субкультур, от римских сенаторов и гладиаторов до космонавтов и представителей спецслужб. Эпоха Наполеоновских войн в нужном для нас ракурсе нашла свое отражение в книге Л. Ивченко «Повседневная жизнь русского офицера эпохи 1812 года» (2008). Филологический аспект этой проблемы, представленный в учебном пособии, предполагает рассмотрение вопроса культурно-исторического менталитета в неразрывной связи с филологическим дискурсом литературно-эстетических направлений данной исторической эпохи, жанровой спецификой автодокументальной литературы, своеобразием функционирования биографического метода исследования в мемуарно-автобиографических источниках.

Биография Н. А. Дуровой до сих пор изучена недостаточно. Документальные свидетельства, касающиеся тех или иных сторон ее жизни, относятся главным образом ко времени ее военной службы, то есть периоду 1806–1816 гг. Эти документы начали собираться и систематизироваться еще в 30-е гг. XIX в., когда Дуровой официально заинтересовался императорский двор в связи с «подношением» ею двух экземпляров своих «Записок» императору Николаю I. Зато много сложностей возникает с другими периодами ее жизни, о которых практически не сохранилось документальных свидетельств. Это долгое время заставляло исследователей или обходить эти периоды молчанием, или пускаться в область фантазии. Особенно это относится к 1817–1835 гг., то есть к промежутку времени между отставкой Дуровой и началом ее литературной деятельности.

Много трудностей связано также и с первым периодом ее жизни до ухода в армию. Долгое время единственным «документом», где можно было почерпнуть сведения об этом периоде, были «Записки» самой Дуровой. Между тем, еще А. Сакс в своей работе замечал, что «относиться к этим сведениям приходится очень осторожно» [Сакс, с. 5].

Гораздо лучше освещен пятилетний (1836–1840) период ее литературной работы, от которого до нас дошли автобиографические свидетельства самой писательницы, отзывы современников, переписка Н. А. Дуровой, а также период 1848–1866 гг. (жизнь в Елабуге), о которых достаточно подробно писали биографыисследователи Т. Кутше и Ф. Лашманов.

Надо признать, что и при жизни писательницы о ней было известно до обидного мало. Так, ее двоюродный брат И. Г. Бутовский, достаточно известный в свое время переводчик, писал историку А. Михайловскому-Данилевскому в 1837 г., рассказывая об удивительной судьбе своей родственницы: «Писать обо всем этом (между прочим, и о причине отставки) при жизни сочинительницы нельзя, хотя и очень интересно» [Письмо Бутовского И. Г. генераллейтенанту Д. И. Михайловскому-Данилевскому].

Бутовский пережил Дурову на восемь лет (он умер в 1874 г.), но так и не раскрыл нам «тайн» своей двоюродной сестры. Сама же Дурова достаточно энергично пресекала все попытки выяснения обстоятельств ее жизни помимо тех сведений, которые она сообщила в «Записках кавалерист-девицы».

Когда в 1861 г. издатель «Русской патриотической библиотеки» В. М. Мамышев просил Дурову дать ему свою полную биографию для его серии «Георгиевские кавалеры», она опять же отослала его… к своим «Запискам», заявив: «В истинности всего нами написанного я удостоверяю честным словом и надеюсь, что Вы не будете верить всем толкам и суждениям, делаемым и вкривь и вкось людьми-сплетниками» [Цит. по: Сакс, с. 22]. Эта забота Дуровой о том, чтобы ее имя не стало поводом для сплетен и пересудов, была отнюдь не праздной. О том, что подобные попытки предпринимались еще в бытность ее в Петербурге в 1836–1840 гг., неопровержимо свидетельствует сама Дурова. Достаточно вспомнить ее автобиографическую повесть «Год жизни в Петербурге, или Невыгоды третьего посещения» или письмо к А. Краевскому от 2 ноября 1838 г., в котором она жалуется на клевету со стороны некоего Герсеванова: «Этот человек вскинулся на меня с остервенением, написал какую-то подлость» [Письмо Дуровой Н. А. А. А. Краевскому…] 1 .

Данное обстоятельство обязывает нас осмотрительно и взвешенно относиться к каждой детали биографии Дуровой, исходя из того, что конечной задачей любого исследования является не создание или, наоборот, разрушение мифа о «кавалерист-девице», но беспристрастное установление истины.

Традиционно считается, что Надежда Андреевна Дурова родилась 17 сентября 1783 г. вблизи города Херсона на Украине в семье небогатого гусарского офицера Андрея Васильевича Дурова. Лишь в 2011 г. писательница и замечательный знаток истории русской кавалерии эпохи Наполеоновских войн А. Бегунова на основе работы с архивами установила, что «отец “кавалерист-девицы” Андрей Васильевич Дуров никогда в гусарах не служил» [Бегунова, с. 12]. Следовательно, «слова о покорившем сердце юной красавицы гусарском ротмистре» лишь «придают рассказу некий романтический флер» [Там же]. На самом деле в 1781–1782 гг., когда происходит знакомство А. В. Дурова с семейством Александровичей, он был армейским пехотным капитаном, командуя ротой в Белевском пехотном полку. Об этом свидетельствуют три его послужных (формулярных) списка, датируемых 1786, 1807 и 1825 гг. Только лишь полтора года с марта 1787 г. по июль 1788 г. он был ротмистром Полтавского легкоконного полка, командиром которого в 1793–1796 гг. был отец легендарного партизана 1812 г. Дениса Давыдова В. Давыдов.

Род Дуровых был дворянским родом Уфимской губернии. Сам Андрей Васильевич считал основателями рода смоленско-полоцких шляхтичей Туровских, которые в середине XVII в. служили в гарнизоне города Смоленска. После того как Смоленск был взят русскими войсками царя Алексея Михайловича, пленных шляхтичей общим числом 250 человек, среди которых были и Туровские, было велено поселить около реки Камы, дав им надел земли, но заставив взамен принять православную веру. Уже к XVIII в. род Туровых-Дуровых разорился, так что отец Надежды Андреевны владел лишь одной деревней Вербовкой в Сарапульском уезде со 125 душами крестьян.

Мать писательницы Надежда Ивановна, урожденная Александрович, происходила из богатой семьи малороссийских помещиков, ведущих свой род от казаков Запорожской Сечи. Жили Александровичи в имении Великая Круча, расположенном в Полтавской губернии в семи верстах от города Пирятина. Семья была патриархальная, большая и дружная. Кроме Надежды Ивановны, у ее отца Ивана Ильича Александровича, подкомория (полкового казначея) Лубенского повета, было еще четыре дочери и два сына.

Настоящее имя матери Дуровой вызывает сомнения. В росписи Сарапульского Вознесенского собора за 1797 г. ее имя приводится как Анастасия Ивановна. Что касается публикаций XIX в., то Е. Некрасова в своей статье «Надежда Андреевна Дурова», напечатанной в «Историческом вестнике» за 1890 г., называет ее даже… Марфой Тимофеевной. Примечательно, что сама Надежда Дурова имя своей матери в записках не называет ни разу.