Чтение онлайн

Брак родителей Дуровой был заключен по страстной взаимной любви, напоминающей страницы романтической повести: невеста, получив отказ со стороны своих родителей, убежала из дома, молодые венчались тайно, в результате чего отец проклял непокорную дочь. Но несмотря на это романическое начало брака, его сложно назвать однозначно счастливым. Трудная кочевая жизнь армейского офицера, находящегося в невысоком чине, тяжелые материальные условия жизни – все это разительно отличалось от того спокойного обеспеченного существования, которое Надежда Александрович вела в родительском доме. Сложности, с которыми постоянно сталкивалась юная женщина, которой к моменту заключения брака едва исполнилось 16 лет, в сочетании с ее пылким неуравновешенным характером способствовали созданию тяжелой нервозной атмосферы в домашнем быту Дуровых. Со временем эта атмосфера лишь усугубилась изменами Андрея Васильевича, человека доброго, но слабохарактерного, непостоянного в своих привязанностях и часто меняющего предметы своих увлечений.

В отечественной исследовательской литературе отношение к матери Надежды Андреевны традиционно отрицательное. Ей ставились в вину ее капризность, вспыльчивость, жестокость и деспотизм по отношению к старшей дочери. Да и сама Надежда Андреевна в своих мемуарно-автобиографических произведениях не скупится на «черные краски» в изображении мелочной дотошной опеки матери, буквально ни на минуту не спускавшей с нее глаз. так, в «добавлениях к запискам кавалерист-девицы», в главе «детские лета мои», описывается эпизод, когда мать дуровой наблюдает за проделками дочери в подзорную трубу из окна своей спальни! таких примеров можно найти очень много и в «записках», где дурова настойчиво подчеркивает строгий неусыпный надзор матери, не дозволявшей ей ни одной «юношеской радости».

Между тем, обращение к документам тех лет, сохранившимся в архивах сарапула, заставляет усомниться даже в физической возможности для матери дуровой таких постоянных целенаправленных наблюдений и опеки исключительно за старшей дочерью.

Как известно из «записок…», до шестилетнего возраста юная надежда находилась на руках отцовского ординарца астахова, ставшего для нее «дядькой». в это время между 1783 и 1788 г. надежда вместе с семьей кочует по южным губерниям россии за полком, в котором служит ее отец. именно в этот период юная дурова и приобрела те «гусарские» замашки, которые будут так сердить в дальнейшем ее мать и окажут такое большое влияние на последующую жизнь надежды. Мать взялась за воспитание дочери, когда той уже исполнилось шесть лет. причиной такого необыкновенного факта стал необдуманный и страшный поступок надежды ивановны, когда та, раздраженная неумолкающим плачем дочери, выбросила ее из окна кареты, едва не убив грудного ребенка. после этого отец дуровой надолго запретил своей жене заниматься дочерью.

К этому времени ее отец уже оставил военную службу. бедность и общая неустроенность быта заставляют его торопиться с определением на службу гражданскую. отправив жену с детьми в Малороссию, дуров едет в санкт-петербург хлопотать о месте. этим местом оказывается должность городничего в уездном городе сарапуле вятской губернии.

Можно с полной уверенностью сказать, что события до 1789 г., как они описаны в «записках» дуровой, полностью согласуются с истинным положением дел. супруги дуровы с дочерью надеждой приехали в сарапул осенью 1789 г. семья городничего поселилась на пересечении улиц большой покровской и Владимирской (ныне ул. Труда и ул. Седельникова) вблизи речки Юрманки, которая впадала в Каму. Факт переезда Дуровых в Сарапул подтверждается записью в метрической книге Вознесенского собора от 3 августа 1790 г., где говорится о рождении у секундмайора дочери Евгении, восприемницей которой стала его дочь Надежда.

Что же касается периода с 1790 по 1796 г., года отъезда Надежды Дуровой на Украину, то тут возникает множество вопросов и сомнений. Главный из этих вопросов – взаимоотношения матери и дочери и то, как эти отношения могли повлиять на позднейшее решение Дуровой уйти в армию.

Жизнь матери Дуровой в Сарапуле не была легкой: суровый климат, так отличающийся от мягкого климата ее родной Малороссии, частые простуды, которые вскоре вызовут серьезное заболевание легких, переросшее в чахотку, хлопоты по большому хозяйству, необходимость играть роль первой дамы города.

Судя по сохранившимся архивам Вознесенской церкви, только за первые шесть лет пребывания четы Дуровых в Сарапуле у молодой городничихи родилось пятеро детей. Дочь Евгения в 1790 г., Клеопатра – в октябре 1791 г., Евгения – в июне 1793 г., Варвара – в январе 1795 г., Анна – в октябре 1796 г. Из всех детей в живых осталась только Клеопатра, остальные умерли в младенческом возрасте. Уже в это время Андрей Васильевич начинает изменять своей жене.

Красавица-малороссиянка, оставившая ради бедного незнатного армейского офицера богатство, почет, спокойный обеспеченный образ жизни, почувствовала себя смертельно оскорбленной. Ревность к мужу, которого она продолжала любить, участившиеся семейные сцены, несомненно, ожесточили ее характер, сделав его еще более нетерпимым. Но, вместе с тем, эти же обстоятельства вызывают недоверие к мемуарным свидетельствам Дуровой. Она ни словом не упоминает в своих «Записках» о семейных разладах 1790–1796 гг., равно как и о рождении у нее в 1790–1796 гг. многочисленных сестер, в то время как неоднократно рассказывает о детях, родившихся у ее матери еще до переезда в Сарапул, на которых Надежда Ивановна якобы переносит всю свою нежность, лишив этой нежности старшую дочь. Между тем, трудно предположить, что постоянные роды, смерть детей, измены мужа, болезни, большое хозяйство, необходимость играть роль первой дамы города занимали Надежду Ивановну гораздо меньше, чем непокорность старшей дочери, не желавшей сидеть за коклюшками, и она находила время буквально для ежеминутного надзора за ней.

Вообще, в воспоминаниях Дуровой чувствуется настойчивое желание подчинить все факты своей биографии одной единственной цели – оправданию своего ухода в армию. Этому, без сомнения, служит и описание ее жизни в родительском доме как постоянной цепи страданий от деспотизма матери.

Тем не менее, нельзя не признать обоснованности точки зрения И. Савкиной, отмечавшей, что «в каком-то смысле мать оказывается для Надежды образцом и даже двойником» [Савкина, с. 207]. Для доказательства этого странного, на первый взгляд, вывода достаточно обратиться к кольцевой композии части записок, посвященной детским годам героини. Повествование о детстве «начинается и заканчивается эпизодом женского бунта и побега из родительского дома» [Там же]. В первом случае из дома бежит ее мать, чтобы против воли отца соединить свою судьбу с Андреем Дуровым, во втором случае сама Надежда Андреевна бежит из дома, чтобы избавиться от ставшей ненавистной для нее обычной женской судьбы. В обоих случаях героини находятся в одном и том же возрасте: мать Дуровой бежит из дома в конце пятнадцатого года своей жизни, Дурова, в соответствии с хронологией записок, в тот момент, когда ей едва минуло 16 лет. И. Савкина отмечает, что в сцене побега матери Дуровой «нарратор практически отожествляет себя с героиней: она подробна, переполнена фактическими и психологическими деталями (“В одних чулках, утаивая дыхание, прокралась мимо сестриной кровати”, а в конце отрывка грамматическое прошедшее время сменяется настоящим» [Там же, с. 208]. Трудно представить, чтобы Дурова могла просто придумать все эти детали побега матери. Можно предположить, что она не один раз слышала от матери этот рассказ. И то, что мать в данной сцене вела себя как романтическая бунтарка, безусловно, могло восприниматься дочерью как гендерный образец для подражания.

Даже на уровне текстологического анализа «Записок» совершенно очевидно, что, рассказывая историю двух побегов, Дурова не может избежать естественных параллелей между ними даже на лексическом уровне. И в том, и в другом случае действие разворачивается темной и ветреной осенней ночью, героини тихо выскальзывают из родительского дома, затворив за собой двери, поспешно убегают от него: одна – чтобы сесть в коляску, где ее поджидает нетерпеливый любовник, другая – чтобы сесть верхом на любимого коня Алкида.

Кроме того, по мнению М. Голлер, Дурова «чувствует сильную идентификацию с матерью», описывая сцены измен ей со стороны отца [Goller, s. 85]. Именно в этих эпизодах, упоминая о том, что «батюшка переходил от одной привязанности к другой и никогда уже не возвращался к матери моей» [Дурова, 1983а, с. 39] 2 , Дурова, говоря о матери, в первый и последний раз использует оценочные определения «несчастная мать моя» (с. 38), «бедная мать моя» (с. 273).

Второй важный тезис, который Дурова выдвигает и защищает при каждом удобном случае, подчеркивая те глубокие корни, которые пустило в ней гусарское воспитание в раннем детстве, когда она уже к четырем годам «знала твердо все командные слова, любила до безумия лошадей», «с плачем просила, чтобы она [мать] дала мне пистолет пощелкать» (с. 29), – стремление смотреть на военную службу как на судьбу, предопределенную ей свыше с самых юных лет.

Несомненно, что полученное Дуровой в раннем детстве воспитание, давшее особый поворот ее мыслям, и тяжелая обстановка в родительском доме, отсутствие должного понимания со стороны самого близкого ей человека, матери, были теми первыми толчками, которые заставили ее думать об изменении своей участи. Однако причины, указанные выше, оказались бы бессильны подвигнуть Дурову к такому решению, если бы не соединились с врожденной неукротимостью ее натуры, постоянно приходящей в столкновение с узаконенными моралью и обычаями представлениями начала XIX в. о том, какой должна быть благовоспитанная барышня, дочь городничего.

Свободолюбивая и независимая, с решительным мужским характером, Надежда проявляет полнейшее равнодушие и даже пренебрежение к обычным женским занятиям и интересам, предпочитая им верховую езду, опыты с порохом, шумные подвижные игры. Чего стоит описание ее экспериментов с порохом, когда она начиняет им найденную на улице полую гусарскую пуговицу и бросает в печь! В результате вылетевшая из печи, подобно снаряду, пуговица стала со свистом летать по избе, в конце концов лопнув близ ее головы и повредив кожу на макушке, отчего «капли крови вмиг разбрызнулись по всем локонам» (с. 272). Достаточно своеобразными для юной барышни были и ее забавы на природе, во время которых она любила влезать на «тоненькие березки и, схватясь за верхушку руками», соскакивать вниз, чтобы «молодое деревцо легонько ставило меня за землю» (с. 32).