Чтение онлайн

Эта-то особа, юная, пылкая, взбалмошная, причудливая, влюбилась в поэта, еще не видя его, и начала засыпать его письмами с выражением пламенных восторгов. Затем она приезжает вдруг в Веймар, бросается поэту в объятия и, как она сама рассказывает, при первом же свидании засыпает у него на груди. После этого она преследует его любовью, клятвами, ревностью, несмотря на то что предмету ее страсти было уже пятьдесят восемь лет.

И Гёте опять ожил. Благодаря отвратительной страсти Христины к вину семейная жизнь его была далека от счастливого идеала. Бывали сцены, горькие упреки; но желание поэта поставить жену на высоту семейной добропорядочности наталкивалось всегда на черствое упорство простолюдинки, у которой было много преданности мужу, но мало осмысленного отношения к жизни. Появление Беттины не могло не показаться поэту теплой струей в холоде домашней обстановки, и он невольно поддался ее очарованию. К сожалению, и здесь поэта ждало разочарование: сумасбродные выходки Беттины не давали покоя маститому поэту. Ее изъявления любви были так бурны, настойчивы, дики, что должны были переполнить чашу и из источника радости превратиться в источник отчаяния. Гёте не воспользовался ее невинностью в первые дни увлечения, когда не встретил бы с ее стороны ничего, кроме доброго согласия, и немало благословлял за это судьбу впоследствии, когда она сделалась ему в тягость. Он уставал. Ее бурная страсть нарушала гармонию духа, которую он воспитал в себе годами труда и размышления. Разрыв был неизбежен.

И он произошел. Приехав вторично в Веймар, Беттина пошла с Христиной на художественную выставку и там сумасбродными выходками вывела жену поэта из терпения. Между женщинами началась ссора с грубыми ругательствами. Гёте вступился за жену и отказал Беттине от дома. Она не хотела подчиниться печальной необходимости и делала все возможное, чтобы удержать расположение Гёте, но успеха не имела. Когда она в третий раз приехала в Веймар, он не принял ее, несмотря на все ее мольбы. Роман кончился очень грубой развязкой.

Мы пройдем мимо целого ряда любовных похождений, озаривших последние годы Гёте, в том числе его любви к знаменитой веймарской актрисе Короне Шрётер, красота которой спорила с ее талантом и с которой, как говорили злые языки, Гёте находился в связи. Великий поэт остался великим женолюбцем до самой могилы, чему особенно способствовала смерть его жены, скончавшейся после продолжительных и тяжких эпилептических страданий в 1816 году. Даже тогда, когда ему уже было шестьдесят лет, на его жизненном пути появилась молодая, свежая, горячо любящая Минна Герцлиб, приемная дочь книгопродавца Фромана, девушка, полюбившая старика-поэта всем пылом начинающейся молодой жизни и внушившая ему целый ряд сонетов и роман «Сродство душ», в котором, как и во всех произведениях подобного рода, описаны его чувства к возлюбленной. Сам Гёте говорит о своем произведении: «В этом романе высказалось сердце, болящее глубокой, страшной раной и в то же время боящееся выздоровления, заживления этой раны. Тут, как в погребальной урне, я схоронил с глубоким волнением многое грустное, многое пережитое. 3 октября 1809 года я совсем сдал роман с рук, но не мог при этом совершенно освободиться от чувств, его породивших». Страсть Минны и Гёте внушала большое опасение друзьям девушки и поэта, и они поспешили предупредить серьезные последствия, отправив девушку в пансион, что действительно оказалось спасительным средством.

Но этим не кончились сердечные тревоги Гёте. Через пять лет, то есть когда поэту было шестьдесят пять лет, он встретился с очаровательной женой банкира Виллемера, Марианной, и оба тотчас же полюбили друг друга до того сильно, что, читая теперь, через много лет, стихотворные излияния Гёте и такие же ответы его возлюбленной, совершенно забываешь огромную разницу в летах обоих возлюбленных. Так и кажется, что перед нами два совершенно юных существа, в прошлом которых не записано еще ни одной страсти и которые спешат насладиться новооткрывшимся для них счастьем возможно сильнее и полнее. Вот некоторые из стихотворений Марианны, посланных Гёте во время разлуки (они приведены Брандесом в статье о Марианне Виллемер) и ярко свидетельствующих о ее страсти:

Марианна писала ему под особым шифром, который был известен только Гёте. Поэт отвечал ей таким же образом, что, конечно, весьма важно для оценки отношений между возлюбленными. Одно из стихотворений, посланных Марианной престарелому предмету своего сердца в шифрованной форме, дышит необычайной страстью.

Судьбе угодно было, чтобы влюбленные больше не увиделись, но они до самой смерти поэта, т. е. в течение 17 лет, находились в переписке. За месяц до своей смерти Гёте отослал ей ее письма и, конечно, ее стихотворение «К (анидному ветру», в котором, между прочим, жена банкира Виллемера восклицала:

Отсылая своей возлюбленной ее стихотворения и письма, Гёте, конечно, хотел скрыть от современников и потомства любовь молодой женщины, не имевшей на нее права в силу обета, который она дала мужу у алтаря церкви; но Гёте был слишком велик, чтобы тайна его сердца осталась действительной тайной, и западный ветер, к которому Марианна обращалась с просьбой тихонько рассказать поэту о ее любви, разболтал эту тайну на весь цивилизованный мир. Невольно вспоминается строфа из прекрасного стихотворения одного из современных наших поэтов — Фофанова:

Современники Гёте, которым была известна его сердечная слабость, знали, что он и в могилу сойдет с песней любви на устах. И действительно, уже будучи семидесяти пяти лет от роду, он, как юноша, влюбился в восемнадцатилетнюю Ульрику Левецов. Это была замечательная во многих отношениях любовь. Ничего нет удивительного, если старик влюбляется в молодую девушку; неудивительно также, если молодая девушка решается выйти за старика, прельщенная блестящей перспективой или поставленная в невозможность поступить иначе. Но странно, почти невероятно, если юное существо, почти ребенок, влюбляется в преклонного старика, у которого нет самого существенного элемента всякой любви — будущего. Между тем Ульрика полюбила старика Гёте, и притом искренней, пылкой любовью, не иссякшей в ее душе до самой смерти.

Эта любовь замечательна еще. потому, что она почти до последних дней девятнадцатого столетия сохранила живую намять о величайшем поэте всех времен и народов. Почти легендой дышат подробности, проникавшие иногда в печать из уединенного замка в Богемии, приютившего в своих стенах, последний предмет любви Гёте. Ульрика умерла в 1898 году, донеся до могилы воспоминание о гениальном человеке, который едва не сделался ее мужем.

Что думала она в эти грустные годы старости (она умерла 96 лет от роду), мысленно уходя назад к далеким, почти сказочным временам, когда орел германской поэзии остановил на ней свои большие глаза, готовясь унести ее на старых, но все еще сильных крыльях в бездонное голубое небо? Она ни за кого не вышла замуж, потому что разве можно было найти человека, который был бы в состоянии занять в ее сердце место, принадлежавшее когда-то Гёте? Он был стар, но она помнила, что он был все еще крепок, корпус его был строен и прям, по лбу не протянулось ни одной морщины, на голове не было и признака плеши, а глаза сверкали ослепительным блеском красоты и силы. Ульрика помнила, что у них уже все было условлено, что недоставало только формального акта — женитьбы, но пришли друзья и приятели и восстали против этого «неестественного» брака, который в глазах общества мог бы показаться смешным.

Неестественный? Смешной? Но почему ее юное сердце так страстно пламенело тогда, охваченное негой и блаженством? Почему проходила она мимо сотен здоровых и крепких молодых людей, суливших ей много лет взаимного счастья, и остановила внимание на нем, только на нем, с его орлиными, никогда не потухавшими глазами, с его светлой седой головой?

Гёте стоило много усилий, чтобы преодолеть свою любовь и покинуть Ульрику. Об этом свидетельствуют его удивительные элегии, посвященные Ульрике. Ему это было тем более трудно, что великий герцог веймарский Карл-Август, его друг и покровитель, уже имел, неведомо для Гёте, разговор с матерью Ульрики, обещая подарить ее дочери дом и первое место в веймарском обществе, если она выйдет за Гёте. Мать после этого говорила с дочерью, которая, конечно, тотчас дала полное согласие. Брак, однако, расстроился, потому что с точки зрения пошлых взглядов брак между семидесятипятилетним стариком и восемнадцатилетней девушкой был бы неестественным браком. Люди тогда не понимали, что не семидесятипятилетний старик хотел сделать Ульрику своей женой. Это был Гёте, великий германский олимпиец, который, как и боги древнего Олимпа, никогда не старился, никогда не дряхлел, потому что сам был богом…

Теперь, через много лет после смерти Гёте, невольно становишься в тупик перед необычайным явлением, которое представлял собой Гёте. Почему его так любили женщины? Он был умен, но ум не всегда аргумент для женского сердца; он был красив, но красота также не всегда притягательная сила. Мне кажется, лучше всего понял это Генрих Гейне, когда, вспоминая свою встречу с ним, писал: «В Гёте мы находим во всей полноте то соответствие внешности и духа, которое замечается во всех необыкновенных людях. Его внешний вид был так же значителен, как и слова его творений; образ его был исполнен гармонии, ясен, благороден, и на нем можно было изучать греческое искусство, как на античной модели. Этот гордый стан никогда не сгибался в христианском смирении червя; эти глаза не взирали грешно-боязливо, набожно или с елейным умилением: они были спокойны, как у какого-то божества. Твердый и смелый взгляд вообще — признак богов. Гёте оставался таким же божественным в глубокой старости, каким он был в юности. Время покрыло снегом его голову, но не могло согнуть ее. Он носил ее все так же гордо и высоко, и когда говорил, он словно рос, а когда простирал руку, то казалось, будто он может указывать звездам их пути на небе. Высказывали замечание, будто рот его выражал эгоистические наклонности; но и эта черта присуща вечным богам, и именно отцу богов — великому Юпитеру, с которым я уже сравнивал Гёте. В самом деле, когда я был у него в Веймаре, то, стоя перед ним, невольно посматривал в сторону, нет ли около него орла с молниями. Чуть-чуть я не заговорил с ним по-гречески, но, заметив, что он понимает немецкий язык, я рассказал ему по-немецки, что сливы на дороге от Йенн к Веймару очень вкусны. В длинные зимние ночи я так часто передумывал, сколько возвышенного и глубокого передам я Гёте, когда его увижу. И когда, наконец, я его увидел, то сказал ему, что саксонские сливы очень вкусны. И Гёте улыбался. Он улыбался теми самыми устами, которыми некогда лобызал Леду, Европу, Данаю, Семелу… Фридерика, Лили, Лотта, Ульрика — разве это не были те же Семела, Европа, Леда, Даная?»