Чтение онлайн

— Когда-то и твоя боль пройдет. Забудется обида, — усмехнулся Захарий.

— Нет, это не обо мне! — не согласился Илья.

— Отстала от тебя дамочка иль сумела уломать?

— Да что ты, Захар? Мужик мне заплатил, ничем не обидел, к чему буду гадость ему делать и рога ставить? Самого опозорили, пока на зоне был. Никому этого лиха не пожелаю. И хотя баба зависла конкретно, сумел ее отшить. Не замарался с нею.

— Как же повезло от ней отделаться?

— Брехнул, что времени не имею. Мол, дома сын ждет, ему обещал придти пораньше. А самому так тоскливо на душе. Ребенка хочется увидеть. Но как? Вот и сочинил. Выдал свою мечту. Эта профура скривилась. А мужик доволен. Мы с ним по петухам простились. Чую, что он и сам жалеет о своей шалости. Но не все исправить можно. Так вот получается, один не уследил, другого не дождались, третьего и вовсе разлюбили.

— Это ты о ком? — удивился Захар.

— Кореш у меня имеется. Он на зоне не был. Спокойный, домашний человек, автослесарем в сервисе «пахал». Зарабатывал кучеряво, жаловаться грех. Все имел человек. Квартиру и машину купил новехонькие, как говорится, с иголочки. Мебелью обставил супер-пупер. Даже немецкую кухню приволок. Домашний кинотеатр купил. Ну, главное, семья была, жена и сын. Баба, конечно, не работала. Заработка мужика хватало семье. Жили безоблачно, даже не брехались меж собой. А тут, как снег на голову, кореша сократили с работы. А все из-за кризиса. Понятно, что ни его одного. Работы стало мало. Хозяин лишних выкинул. Дружбан сунулся в другие мастерские. Там такая же ситуевина. Своих сокращают. И куда ни совался, нигде не нужен. Обидно стало. Начал бухать помалеху. Баба в визг. Ну, так- то месяц, другой, попреками завалила. Бездельником, трутнем, алкашом ославила. Он ей по соплям заехал, она к ментам побежала. Те предупредили мужика, что его ждет в перспективе. Дружбан сам свалил в бомжи. Другой выход не увидел. Теперь вот пасется на помойках. Живет на свалке и сам отбросом стал. Уже трижды побывал в реанимации. Чудом успели спасти человека. Жена ни разу не пришла в больницу и вряд ли знает, где он и что с ним.

— Она теперь работает?

— Не знаю. Какое мне до нее дело? Я Толяна встретил. Веришь, душа взвыла! Какой мужик, а пропадет ни за хрен собачий. Помрет на свалке. Зато эта его мартышка, будет цвести и пахнуть. На каждом углу порочит кореша, мешает с говном. А то, что столько лет не работала и сидела на шее мужика — молчит. Вроде, все годы она семью содержала. Но я-то знаю правду. Все дело в том, что она никогда его не любила. Ведь и другие семьи схватил за кадык кризис. Ну, не все разбегаются. Конечно, теперь разводов поприбавится и много мужиков окажется на улице. Это проверка боем, на прочность, ее не все выдерживают. Снова появятся сироты. Детей будут выгонять из домов, какие-то сами убегут. Старики окажутся бездомными. Дети, внуки откажутся кормить и присматривать. Короче, этот долбаный кризис поуродует и поломает много судеб. И что самое обидное, бьет он в первую очередь по слабым. А и я такой! Нет у меня ни работы, ни жилья, ни заработка. Я никому не нужен. Живу иль сдохну, никому нет дела, а вся болтовня про заботу о человеке, пустой треп и не больше, — сдавил Илья кулаки до хруста:

— Я сегодня Толяна в столовке накормил. Он ел и давился. Впервые за неделю пожрал не отходы, а человечью еду. Веришь, он плакал от того, что его вырвало. Требуха с голодухи взбунтовалась. И не приняла жратву. Так он, то, что выскочило, в себя снова запихнуть хотел. Я не дал и опять приволок в столовку.

— Где ж ты его оставил? — спросил Захарий.

— На лавке, — опустил голову мужик.

— И что он там делает?

— Канает. Куда ж я его дену? Сам на птичьих правах дышу. А к тебе проситься совестно, — признался, заикаясь и краснея.

— Еще паскуднее оставить помирать. Веди его, где вдвоем прижились, там и третьему место сыщется. Пусть не райские хоромы, как-то поместимся, все же не на дворе, — сказал Захар тихо. А вскоре Илья привел человека. Тот глухо поздоровался. Сел на пол в уголке возле печки и долго не сводил глаз с огня. Он так и уснул сидя. Человек ничего не просил. Сидел тихо, молча, как затравленный зверек, и боялся лишь одного, чтобы его не выгнали на улицу.

Утром Илья снова ушел в город искать работу. А перед тем, попросил Захария не выгонять Толяна из избы.

— Я постараюсь хоть что-то заработать. Вон там в сумке продукты. Дай ему что-нибудь поесть.

Захарий поставил перед человеком картошку и сало, хлеб и капусту. Человек ел жадно. Ему не верилось, что эта еда для него.

Весь день к Захару шли люди. Несли в ремонт обувь, сумки, даже домашние тапки. Сапожник ничем не брезговал, никому не отказал. Иных просил подождать немного и тут же при них ремонтировал сумки и сумочки, сапоги и ботинки. Люди благодарили и, заплатив, уходили.

Толик, поев с утра, целый день спал, прижавшись спиной к печке. Он даже не повернулся на другой бок. И Захарий забыл о нем. Человек спал тихо, его никто не приметил и не услышал.

За окном уже давно стемнело, когда от сапожника ушла старуха, переобувшись в подшитые валенки. Она так радовалась, что обцеловала всю макушку человека. Ведь вот теперь она смело может выходить из дома, и никакой мороз и снег — ей не страшен.

— Спасибо тебе, голубчик! Вот порадовал! Нонче и я на ходу, не привязана к избе. Сама за пенсией ходить стану. А то внук ворует и транжирит, то на курево иль на пиво. А через неделю хвать, на хлеб уже нету. Вот такие они помощники. Не углядел, пенсию до копейки выудят из наволочки. Уж куда только не прятала. Теперь на книжку положу. Оттуда не возьмет, не дадут прохвосту. А со своими деньгами, сама разберусь, — достала из сумки домашнюю колбасу:

— Вот поешь, свойская, настоящая. Из хорошего мяса сделана, для себя старалась. Можешь не сумлеваться. Теперь такой в магазинах нету. Все с соей, да с крахмалом, с заменителями и с химией. Ее не только в рот, в руки страшно брать. Вот хоть мой внучок, поел казенной колбасы и весь пятнами взялся. А своей целую коляску слопал и мало. До вечера целых три умолотил. Ну да на здоровье! Для того и делали. И ты попробуй. Авось понравится!

— Акулина! Ты всегда отменной хозяйкой была.

— Навроде никто не обижался. И дед мой на меня не ворчал. Всегда был довольный.

— Оно и понятно! — поддакнул Захарий.

— Ну, вот скажи хоть теперь, почему тогда, по молодости на меня не смотрел. Даже вниманья не обращал. Чем хуже твоей Вальки была?

— Акуль, да кто знает. Ты ж гордячкой слыла. К тебе на ту пору мало кто подойти решался. Так и я, не насмелился. Потом жалел, — вздохнул с сожаленьем. Акулина запоздало застеснялась.

Что делать? Молодость ушла, а память осталась. И все не верится в убежавшую весну. Кажется, вон она притаилась за кустом кружевным облачком, цветущей черемухой. Но нет, это не распустившийся сад, это сугробы, это зима и старость, как быстро ушла весна, как мгновенно убежала молодость, оставив в наказанье память.

— Захар! А ведь я любила тебя. Прошло это у меня, когда третьего сына родила, — дрогнул голос Акулины.

— Что ж ты молчала? Хоть бы как-нибудь дала знать! — вздохнул с сожалением.

— А как? Наше время не нынешнее. Теперь все просто. Я долго мучилась. Однажды даже венок сплела и повесила на твою калитку, думала, догадаешься, поймешь. Но ты не увидел, не обратил внимания. И прошел мимо нашей весны. Теперь уж что говорить, ну, сколько слез тогда пролила. Ты ничего не узнал, не приметил, а я вышла за нелюбимого, потому что женился ты и ждать уже было нечего. Мы далеко ушли друг от друга. Я долго привыкала к мужу и признала, лишь родив третьего сына.

— Выходит, ты никогда не была счастливой?

— Была. Но не с мужем. С ним не повезло. Зато дети удались. Ни на единого не обижаюсь. Ни один не забидел, грубого слова не сказал, не ослушался. За них Бога каждый день благодарю.

— А что ж внуки? Почему придурками выросли?

— Сама виновата! Внуков всегда жальче детей. Вот и дожалелась. Теперь сын ремень с рук не выпускает. А я ору, опять жалко. И внуки такими маленькими кажутся. Но стоит вырвать из-под ремня, глядь, он пострел опять с сигаретой за избой стоит и какой-то девке снова юбку на уши задрал. Вот и защищай его после этого. Но что поделаешь, Захарка? Они все равно любимые, потому что свои…