Чтение онлайн

Выступили с композицией по Лорке перед ветеранами. Ветераны вежливо похлопали. Потом показали мини-спектакль школьникам. Старшеклассники заинтересовались настолько, что некоторые немедленно записались в студию. Первые успехи воодушевили ребят, и к работе над пьесой Шоу они приступили с азартом. Собственно, от самой пьесы в нем остались лишь канва и имена героев. Глеб задумал спектакль остросовременный, с узнаваемыми отечественными персонажами. Элизу Дулиттл он превратил в богатую барышню из разбогатевших «челноков». В первой сцене она появлялась не с букетиком цветов, а с известной всей стране сумкой для товара. Профессор Хиггинс стал бедным интеллигентом с аристократическими замашками. Ребятам такая трактовка была понятна. Вокруг шла жизнь, в которой вчерашние профессора шли на рынок торговать, а торговцы приобретали иномарки. Идея спектакля виделась Глебу в том, что вечные ценности восторжествуют, что нувориши непременно заплачут по культуре и захотят ею напитаться. Он придумал смешные и узнаваемые костюмы из старья, обнаруженного в костюмерной, сам расписал удивительные ширмы из бумаги, за которыми должен был гореть таинственный свет. И работа началась. Чтобы парни не сбежали, он параллельно занимался с ними сценическим движением. Вставил в спектакль несколько драк, и они с удовольствием разыгрывали их не только на сцене, но и на улице. Однажды Глебу пришлось вытаскивать пацанов из милиции, после того как они развлекли прохожих роскошным побоищем в стиле Голливуда. Но главным в этот отрезок его жизни стала Лиза.

Теперь он уже не понимал, как не заметил сразу ее гибкости, красоты тела, необыкновенного, оригинального лица… Она открывалась перед ним постепенно, словно скромный пейзаж, который исподволь очаровывает тайным колдовством. Лиза погрузилась в работу с одержимостью. Она ловила каждое слово, каждый жест Глеба. Начала читать книги, которые он приносил ей из своей библиотеки. Заучивала наизусть куски текста из роли. Глеб, который грезил Таировским театром, пытался создать из нее актрису, равно владеющую жестом, голосом, состоянием. Он заставил ее заниматься на репетициях в черном облегающем трико, и Лиза почувствовала свое тело. Он достал свои конспекты по сценическому движению и сценической речи. Заставлял Лизу кувыркаться и падать, петь вокализы, перегнувшись через спинку стула, тараторить скороговорки, ходить по сцене, вынося ногу как бы из середины живота. Он твердил ей как заклинание: «Расслабься, сними напряжение. Каждое движение начинай на расслабленных мышцах и только потом концентрируйся». Лиза перестала вздергивать одно плечо и сутулиться, у нее прорезался чудный низкий голос. Появилась кошачья свобода движений и жестов. Глеб понимал то, чего Лиза не видела: они повторяют путь героев из пьесы. Он лепит ее, как Пигмалион лепил свою Галатею, но это его только радовало. Глеб верил в успех: если Мейерхольд из зрелой Райх слепил вполне сносную актрису, почему бы ему, Глебу, не сделать из юной Лизы свою «прекрасную леди»! И все у них получалось. Парни из студии стали поглядывать на Лизу с явным интересом. Когда она стремительно и точно двигалась на подиуме, даже у Глеба слегка перехватывало дыхание. Правда, переодевшись в свои идиотские костюмы, состоящие из купленных мамой кофт и юбок, она вновь гасла и становилась Белой Молью. Но постепенно в ее гардеробе появились нормальные джинсы и свитера, а волосы, тщательно вымытые и расчесанные, она стала носить распущенными. Лиза стремительно превращалась в симпатичную девчонку, похожую на студентку. Однажды Глеб решил проверить на Лизином лице грим и накрасил ей глаза, обведя их черным жирным карандашом. Он сам поразился тому, что из этого вышло. Лицо стало необыкновенным. Слишком светлые глаза в черной обводке на Лизином скуластом треугольном лице сияли странным цветом озерной воды, нежный, трогательный рот чуть улыбался, а волосы потрясающего серебряного цвета приоткрывали крошечные, чуть заостренные ушки… Глебу захотелось ее поцеловать, тихо-тихо, мягко… А потом резче и грубее, чтобы она вздрогнула и задышала быстро и жарко. Но тогда отогнал от себя эту неудачную мысль. Им самим был установлен в студии жестокий закон: никаких романов между собой. По молодости Глеб полагал, что это возможно. И очень скоро он сам этот закон нарушил…

Подготовка к спектаклю шла полным ходом. Рисунок Лизиной роли почти совпадал с ее собственным превращением. В первых сценах она была нелепа, смешна, вульгарна. Лиза играла себя вчерашнюю, и это заставляло ее меняться еще быстрее. Они с Глебом часто оставались после общей репетиции, чтобы поработать над своими сценами. Сам Глеб играл профессора. Потом поздними зимними улицами они шли к Лизиному дому. Как-то раз он обернулся после того, как они распрощались, и увидел Лизину фигурку, которая брела куда-то прочь от дома… Глеб догнал ее и остановил. Он чувствовал некоторую ответственность за девчонку и не хотел, чтобы студия служила предлогом для отсутствия дома. Лиза сказала, что дома все пьяные и ночевать там она не хочет. Пойдет к знакомой девочке.

— Да вы не переживайте, Глеб, я часто ночую у кого-нибудь. Меня в общежитии у девчонок знают. Вахтерша пустит…

Глеб посмотрел на часы: была половина первого.

— Ладно, пойдем ко мне. Там вторая постель есть.

И они пошли. Их прогулка по зимнему ночному городу казалась Лизе сценой из волшебного спектакля. Горели фонари, освещая крупный невзаправдашний снег. И сквозь кружение этого снега под черным небом она шла, как героиня пьесы, к своему счастью…

А счастье свалилось на нее сумасшедшей лавиной. В ту же ночь они стали близки. И теперь Лиза частенько оставалась у него на ночь, благо дома это никого не интересовало. Она читала его книги и думала его мыслями. Цепляла его словечки и одевалась в его рубашки. Внутри нее росла другая Лиза. Женщина. Умница. Красавица. Его внимание, поцелуи, его красивое тренированное тело казались ей прямым доказательством ответной любви. Но Глеб думал иначе. Нельзя сказать, что он не влюбился… Влюбился, и очень, но все это время он помнил, что его ждут другая жизнь и другие женщины. Те необыкновенные, загадочные, известные…

Виденные им на экране и выдуманные еще в ранней юности, они ждали его в прекрасном грядущем, где не было места Лизе. Но теперь, в этот момент, он был влюблен в нее и целовал ее узкие ступни, называя их крылышками… И она, скрестив легкие тонколодыжные ноги, шевелила этими ступнями, подражая подрагиванию крыл. Невидимое время неслось сквозь них, когда они любили друг друга, и неотвратимо разносило в разные стороны… Но Лиза еще не знала этого и все крепче обнимала Глеба за плечи, все сильнее вжималась в него хрупким телом. И только в предрассветные часы глухая тревога охватывала ее и молчаливое животное внутри нее тихо скулило. Тогда она обнимала любимого и лежала неподвижно, слушая этот плач в себе.

Премьеру назначили на начало марта. Но тут пошли сбои. Надежные ребята бросали студию, их приходилось заменять новенькими. А у девчонок сложности в личной жизни заслоняли тягу к прекрасному. К весне, последовав примеру режиссера, коллектив занялся романами. Девицы закатывали на репетициях истерики, хлопали дверью, давали возлюбленным пощечины. Казалось, никому не было никакого дела до того, зачем все они собрались здесь. Только два ветерана самодеятельной сцены держались спокойно и даже утихомиривали разозленного Глеба. «Ничего, Глеб, — говорил Валерка, терпеливо пережидая очередной скандал, — в театре всегда так. Через месяц все перевлюбляются и займутся делом». Как ни странно, Элла Львовна играла отлично, она наигрывала и комиковала, но все равно чувствовался большой природный дар. Труднее всего было укротить Валерку, который в роли отца Элизы пытался сыграть короля Лира и требовал шекспировских страстей и мощи. Он притаскивал свежие идеи и не понимал, почему режиссер не дает их воплотить. Сложная массовка требовала слаженности. И премьеру перенесли на апрель. Шли прогоны. Глеб требовал особой музыкальности всего ритма спектакля. Цеплялся к каждой мизансцене. Добивался от ребят почти балетных движений, немыслимой слитности. Но и он на очередном прогоне понял, что его актеры добились почти невозможного и что лучше они не сыграют.

Генералка, на которую по обычаю пришли все знакомые и родственники, обещала успех. На премьеру Глеб решился пригласить преподавателей из института. Успех был колоссальным. Даже ленивые и вечно пьяные осветители не подкачали, и свет был таким, как Глеб задумал. Ширмы светились изнутри таинственно и сказочно. На их фоне причудливые костюмы выглядели уже не старьем, а настоящими произведениями искусства. Массовка легко и четко двигалась, пела речитативом. Но главное — его Элиза была неимоверно хороша. Потешная, неуклюжая вначале и стремительная, гибкая, элегантная в конце спектакля. Восторг успеха горел в ней, и на поклоны она не выходила, а почти вылетала. Во время обязательного банкета в складчину преподаватель из Глебова института велел Лизе приходить сдавать экзамены и твердо обещал помощь в поступлении.

Ночью Лиза и Глеб пили остатки шампанского и хохотали, вспоминая эпизоды репетиций, все смешные и дурацкие происшествия, которые случались за эти месяцы. До творческих туров у Старика оставалось всего пару месяцев. Глебу нужно было поговорить с Лизой, но он не решался. Их полусовместная жизнь тянулась по-прежнему. Когда «мусенька» как-то спросила: «Глеб, а что будет с твоей девочкой?», он вспылил и едва ли не впервые в жизни закричал на мать: «Не лезь не в свое дело!» Ему нравилась Лиза, ее руки и глаза, нравилось спать с ней в одной постели, пить кофе утром, читать стихи по вечерам и играть для нее отрывки, когда она восторженно вскрикивала и произносила, подражая ему: «Гениально!» Он смотрел на нее как на свое произведение и привычно продолжал исправлять ошибки в произношении, впихивать в ее голову какие-то имена, следил за ее осанкой и походкой. Но однажды Лиза сказала между прочим как о решенном: «Когда мы будем жить в Москве…», и Глеб опомнился. Отрезать надо было сразу и жестко, чтобы у нее не осталось иллюзий. Глеб понимал, что так будет лучше для нее самой.

Лиза знала, что Глебу скоро ехать на туры. Но ей казалось, что он что-то придумает для нее. Ведь он переменил все в ней, он мог все! Так почему бы ему не решить так же легко и вопрос с их отношениями. Он был ее хозяин, князь, господин. Он воплощал в себе иную жизнь. Жизнь, которая могла быть только в кино или театре. Но вот это случилось с ней, с Лизой. Ей казалось, что и он ощущает ее как свою собственность, часть себя…

В тот вечер она бежала к нему переполненная весной. Все зацвело разом: вишни, яблони, сирень… В сумерках неясно белело это цветение, запах короткого дождя, мокрой листвы и земли касался Лизиного горячего лица. Почему-то ей казалось, что Глеб кинется ее целовать и ему будет радостно ощутить этот запах на ее волосах и щеках. Открыв ей, Глеб не шагнул назад приглашающе, а наоборот, вышел на площадку и прикрыл за собой дверь. Лиза услышала музыку и подпевающий мелодии женский голос.

— Лиза, я не один, — значительно и тихо произнес Глеб.

— У тебя гости? — спросила Лиза. Она не понимала, почему Глеб стоит здесь и смотрит мимо нее, досадливо морщась. Такое выражения лица у него бывало только тогда, когда она плохо работала на репетиции. — Что-то не так? — снова спросила она.

— Лиза, ты не понимаешь? У меня — женщина! — страшным шепотом закричал Глеб.

— Ну и что, — ответила она, еще не осознав сказанного им. Но тут же догадалась и ахнула. Хотела кинуться вниз по лестнице, но остановилась, чтобы глянуть ему в лицо. Однако Глеб отвел глаза и протянул пакет с ее вещами.

— Извини, так будет лучше, — сказал он и захлопнул за собой дверь.

Еще минуту-другую Лиза смотрела на эту такую знакомую дверь, которая отрезала вдруг от нее все, что называлось жизнью. Потом она медленно побрела вниз по лестнице. Тяжелый театральный занавес упал и скрыл сияние огней, цвета декораций. Зрители могли идти домой. Для них все кончилось.

Август выдался жарким. В такую погоду приличные «белые люди» лежат на пляже и потягивают пиво. Глеб тоже не прочь был бы податься на пляж с какой-нибудь симпатичной девицей. Но вместо этого он уже час грузил ящики с яблоками. Он давно не озирался по сторонам, опасаясь, что кто-то из старых знакомых увидит его. За те полгода, что он провел в родном городе, ему стало ясно, что никому нет никакого дела до проблем других. Каждый выживал в одиночку. За десять лет Глебова отсутствия в городе вроде бы ничего не переменилось, только обветшали здания да центральная часть приобрела сомнительный и поддельный блеск. Утром, проснувшись от духоты, Глеб с тоской вспомнил вчерашнюю пьянку и отметил ставшее привычным желание хлебнуть чего-нибудь, если не пивка, то кисленького сухого. «Я спиваюсь…» — подумал он как о постороннем, но страха не ощутил, только скуку. Его старики практически весь год жили на даче, и некому было навести порядок в захламленной квартире.