Чтение онлайн

Развязка по своему времени была обыкновенная: 12 июля 1736 года колодник Егор Столетов казнён смертью: отсечена голова на с.-петербургском острове, на [Сытном] рынке. Тело его зарыто по указу её величества там же на Петербургской стороне, близ церкви Спаса Преображения Господня, в Колтовской.

Читатели наши, надеюсь, не упрекнут нас за то, что мы так долго удерживали их внимание на таких личностях, каковы камергер Монс, его сестра, племянники, секретарь, слуги и проч. Без сомнения, достаточно было ясно, что герой заинтересовал нас не потому, что сам по себе заслуживал бы внимание исследователя старины; нет, а потому, что рассказ о нём и о его семействе выдвигает некоторые новые стороны в жизни и характерах Петра и Екатерины, а главное — новые черты для знакомства с Петровским обществом.

Такие личности, как Виллим Монс, более или менее ничтожные в нравственном отношении, но, брошенные случайностью в водоворот дворцовой жизни, поднятые счастием и интригами, придвинутые к императорскому престолу всегда интересны именно в том отношении, что характеристики их дают возможность ближе ознакомиться с обществом того времени, заглянуть, так сказать, за пышные декорации и вообще перенестись в ту среду, в которой подвизались того времени полководцы, денщики, министры, посланники, важные духовные лица и тому подобные деятели, т. е. все те лица, которые делают историю того или другого государства. В отношениях своих к фавориту все они, стоящие, по официальным источникам, на каких-то ходулях, разоблачаются — и мы видим пред собою не автоматов, начиненных громкими фразами панегиристов, — нет, а людей из плоти, костей и крови, живых, то есть с человеческими страстями и слабостями.

Наша русская историческая литература, вообще говоря, мало ещё представляет очерков и рассказов, преследующих одну цель: вскрывать завесу над частным бытом нашего общества за ту или другую эпоху и лицом к лицу ставить с характеристическими его представителями и представительницами. Мы с недоумением и даже с насмешкой смотрим иногда на исследование о какой-нибудь личности, имя которой не попало в те учебники да обзоры, по которым мы узнали родную историю.

Мы осуждаем подчас этих дерзких, которые осмеливаются «останавливать просвещённое внимание достопочтенных читателей и читательниц» на каких-то фрейлинах, статс-дамах, мелких сторонниках какого-нибудь царевича или посвящать многие главы на знакомство с безвестным выродком какой-нибудь немецкой слободы.

Но мы забываем одно: что наша история рано или поздно должна же обхватить общественный и частный быт каждой эпохи со всеми её характеристическими мелочами, по-видимому, но только по-видимому, неважными; что при этом неминуемо должны же мы будем приблизиться к личностям, хотя и не заявившим себя государственною деятельностью, но зато игравшим роль в обществе своего времени; мы забываем, что очень часто какой-нибудь, теперь неизвестный, камергер или забытая фрейлина, или царица, не игравшая роли политической, в лице своём несравненно скорее дадут нам возможность ознакомиться с образованием, с нравственным развитием, с тем кодексом правил и взглядов тогдашних деятелей на общественные приличия, отношения друг к другу, к низшим и к высшим себя и тому подобных нежели все «патентованные» исторические лица. Словом, мы не хотим верить в ту истину, что первые лица зачастую несравненно ярче знакомят нас с общим видом той среды, над которой подымались только некоторые исключительные личности.

Каким-то вполне характерным для освещения всего современного ему общества, хотя, по-видимому, и весьма второстепенным лицом был герой нашего рассказа, очерка, почти исключительно основанного на подлинных архивных материалах. Скажем же ему, Виллиму Ивановичу Монсу, наше последнее прости.

Труп Монса убран с, колеса, снята и голова с позорного кола, и мы, невозмущённые страшным зрелищем, можем со спокойным духом сказать следующее:

Монс есть один из первых по времени номеров в той длинной фаланге фаворитов-временщиков, которые от времени до времени являются в русской истории XVIII века. Для них, за немногими исключениями, ничего не существовало, кроме произвола, направленного к достижению своекорыстных целей, пред ними всё кланялось, всё ползало; для них не было законов, не было правды, не было отчизны...

Монс ещё действовал сравнительно с своими преемниками скромно, робко; он не мог вполне развернуться, не потому, что та, которая дала ему силу и значение, связывала бы иногда ему руки, нет, а потому, что в глазах его постоянно гуляла по спинам именитых птенцов дубина царская либо брызгал кровью кнут заплечного мастера, сверкала секира палача да болталось на виселице гниющее тело какого-нибудь вора-сановника. И всё-таки, при этих нравственных сдержках, фаворит Екатерины Алексеевны восемь лет неустанно нарушал указы, был приточником и прибежищем всякой неправды, имевшей только возможность повергать к его стопам богатые презенты... Кто бы мог подумать, что всё это было возможно при Петре, в его, так сказать, внутренних апартаментах, в продолжение столь многих лет, под сенью тех многочисленных, один суровее другого, указов, которыми он мечтал создать новую Россию, и которые должны были служить руководящими звёздами его птенцам, его сподвижникам.

Петра не стало. И вот главнейшие птенцы его и их ставленники, сильные тем, чем силён был Монс, повели было Петровское общество всё дальше и дальше от народа русского в «мрачную область антихристову», — как выражались поборники старины, но заключим словами величайшего русского поэта А. С. Пушкина:

Петру Великому минуло только шестнадцать лет, когда в 1689 году женился на Евдокии Фёдоровне Лопухиной. В следующем году она родила ему сына, которому дали имя Алексей. Когда Алексею было девять лет, мать его была отвергнута царём, заключена в Суздальский монастырь и пострижена под именем Елены. В 1711 г. Пётр I женился на Екатерине Скавронской. Алексею было тогда двадцать два года. Это обстоятельство уже с самой молодости царевича восстановило его против отца и побудило его стать на сторону врагов Петра, которых было немало. Это, впрочем, судьба всех великих людей, призванных производить большие перевороты в нравах или управлении народов. Не постигая общих благ, которые видятся преобразователю, народ не в состоянии отрешиться от старых привычек и находит врага в человеке, искренне желающем ему добра. Бояре издевались над затеями (как они говорили) Петра I, стрельцы замышляли против него заговор с целью убить его; все, кто были недовольны нововведениями Петра, возненавидели его, потому что одним новые законы наносили ущерб, уменьшая их общественное значение, их власть и привилегии, другим эти законы вредили тем, что подрывали верование, их суеверие и миросозерцание. Семейство Лопухиных, имевшее счастье породниться и надеявшееся через это родство когда-нибудь разделить с ним царскую власть, с негодованием, злобной враждой смотрело на реформы Петра, которые должны были удалить их от престола; потому они задумали вместе с Евдокией тайный заговор.

По этой причине Петру, решительному во всех своих действиях, пришлось отвергнуть жену, чтобы уничтожить зло у самого корня.

В характере Петра I преобладали две черты: справедливость и жестокость. Вторая черта принадлежала духу времени и развилась в нём благодаря недостатку воспитания и твёрдому убеждению, что нет ничего невозможного. Это ложное убеждение он усвоил потому, что действительно своей удивительной энергией достигал всего, чего желал. Следствием этого была раздражительность, недопускавшая малейшего противоречия, которое вызывало в нём взрыв гнева и жестокую месть. Видя почти всеобщее недовольство в народе и тайное сопротивление его политике, он везде подозревал измену, а так как он своё государство любил даже больше своих детей, то, опасаясь посягательств на нововведения, не щадил никого и, чтобы вырвать зло с корнем, жестоко карал виновных в малейшем преступлении; в этой строгости, из любви к своему государству, он дошёл до утраты семейных чувств. Он лишился всякой привязанности к жене, к сёстрам, которых без сожаления заключил в монастыри, и собственноручно жестоко бил сына кнутом.

В то же время, как мы сказали, Пётр I был справедливым. Как-то царь обедал у одного иностранного купца и увидел его замужнюю дочь необыкновенной красоты. Царь сильно увлёкся ей и пустил в ход всё своё красноречие, чтобы завоевать её любовь. Благородная женщина отвергла все его ухаживания. Но, опасаясь дурных последствий страсти раздражительного и могущественнейшего человека в государстве, собрала некоторую сумму денег и в тот же день тайком убежала из отцовского дома.

Она отправилась в деревню, где жила её мамка, жена крестьянина; последний по её желанию выстроил для неё в лесу хижину, где беглянка и поселилась. Верная мамка приносила ей ежедневно всё необходимое для жизни.

На другой день после бегства красавицы царь пришёл к купцу наведаться о его дочери. Дрожащим голосом отец рассказал о её исчезновении. Царь вспылил и приказал немедленно обыскать дом купца и всех его родственников; однако все розыски, конечно, оказались напрасными.

Целый год о беглянке ничего не слышали. Её муж между тем умер, и её также считали умершей. Но через год после бегства, её случайно увидел полковник, охотившийся в лесу, где находилась её хижина. Ему удалось успокоить её насчёт любовных преследований царя и уговорить возвратиться в дом своего родителя. Полковник объявил о своей находке царице, и она сама повела её к царю. Добродетельная женщина подробно рассказала ему о своих страданиях, которые она вытерпела. Царь, тронутый до глубины сердца, сам почувствовал себя виноватым. Он обещал вознаградить её за причинённое ей зло: действительно, он выдал молодую вдову замуж за полковника, который её нашёл, сделал новобрачным щедрые подарки и назначил прежнему предмету своей страсти ежегодную пенсию в 3000 рублей.