Чтение онлайн

О Ты, Сильный -

воссиял ты

воистину!

– Откуда это?
– быстро спросил Миоци.

– Из свитка, который Огаэ оставил его отец, - ответила Сашиа за Игэа.

– Это - гимн карисутэ?
– снова спросил Миоци.

– Да. Но это еще и переделанный древний гимн Гаррэон-ну.

– Понимаю, - с легким раздражением ответил Миоци.

Разговаривая, они не заметили, что за их спинами стоят Гриаэ, Тэлиай, Нээ, сыновья кузнеца и множество других людей.

– Ли-Игэа, - сказал Нээ, выступая вперед.- Братья Цго стали свидетелями Тису. Ло-Иэ в Белых Горах. В Тэ-ане стало некому преломить хлеб Тису и пустить по кругу его чашу. Ближайший родственник братьев Цго - ты, ли-Игэа. Мы просим тебя. Не отказывай нам.

Игэа отступил на шаг, покачнувшись и едва не упав.

– Не отказывай нам, - попросил старший сын кузнеца.

– Я - фроуэрец, - негромко сказал Игэа.

– Мы знаем это, сынок, - мягко ответила ему Тэлиай, - и это не повод для стыда, о сын реки Альсиач.

– Пусть и не повод, - отвечал Игэа, и его светлые волосы казались золотыми в отблесках пламени светильников, - но мне не разломить хлеб.

Он расстегнул плотный кожаный пояс, и правая его рука упала как плеть.

– Зачем вы отправляете Игэа на помост для казни?
– вдруг глухо спросил Миоци, полнимаясь от камня надгробия и выпрямляясь во весь рост.
– О, карисутэ - какие вы жестокие!

Он подошел к Игэа и стал рядом.

– Слушай, Гриаэ, - сказал Миоци, и его гигантская тень заплясала на стенах священный танец в пламени светильников, - слушайте все вы! Слушай, Тэлиай! Ты подтвердишь мои слова, если им здесь не поверят!
– он глубоко вздохнул.
– Мои родители были карисутэ, мой брат, покоящийся здесь - свидетель Тису, как вы говорите, мой дядя - странствующий эзэт, тайный жрец карисутэ, он преломляет хлеб и пускает по кругу чашу. Мне, а не Игэа, по праву быть вашим жрецом.

Он перевел дыхание, и обнял Игэа за плечи - бледного от волнения. Он ощутил, как все тело его друга била дрожь.

– Эалиэ, - сказал он так тихо, что слышать его могли только Игэа и Сашиа.

– О, сынок, - с безысходной тоской проговорила в тишине усыпальницы Тэлиай.
– О, сынок! Твоя правда, и тебе стоять на этом месте по праву и по справедливости... но ведь ты - не карисутэ, сынок. Мы не можем принять хлеб и вино из рук того, кто не верит, что Тису повернул Ладью вспять.

И она упала на колени и протянула руки к Сашиа. Гриаэ понял ее жест и закивал головой.

– Вот сестра твоя, Сашиа, дева Всесветлого! Она поддержит руку Игэа, она поможет ему преломить хлеб и пустить чашу по кругу!

– Да, пусть мкэн Сашиа встанет рядом с ли-Игэа!
– сказал старший сын кузнеца.
– О Сашиа, не откажи нам!

Миоци молчал. Они втроем стояли перед этими людьми - бедными ремесленниками и бывшими рабами. Вся усыпальница была полна народа - отблески пламени плясали в священном танце по их лицам, встревоженным и полным надежды. Все молчаливо ждали ответа.

– Да, я согласен, - сказал Игэа.

– Да, я согласна, - сказала Сашиа.
– Но ты, брат, останься с нами!

– Не уходи, Аирэи, - сказал Игэа.
– Не гоните его прочь!
– обратился он ко всем собравшимся.

На лице немого кузнеца появилась тень колебания. Но Тэлиай и Нээ взяли его за руки - и кузнец кивнул.

– Пусть останется с нами Аирэи Ллоутиэ, племянник ло-Иэ, белогорца и странника, - сказал старший сын кузнеца.

И Миоци - остался.

Молча смотрел он, как его друг и сестра молились вместе со всеми над священным хлебом и вином, как возглашал Игэа и как отвечали ему собранные здесь, в усыпальнице, люди. Молча слушал он, как благодарили они Тису, повернувшего вспять Ладью. А потом он взял свой кувшин с ключевой водой и сделал глоток. Только когда увидел он, как рябой Баэ, подобострастно улыбаясь, схватил Игэа за руку и начал целовать, жрец Всесветлого с омерзением и тоской отвел глаза.

– Иди, иди, Баэ, довольно, - ласково, но твердо сказал Игэа.

– Я тоже пришел, ли-Игэа, я стараюсь, я с вами заодно!
– лепетал Баэ.

– Да, да, умница, хороший мальчик - иди же к друзьям, порезвись, мой милый, - ответил Игэа, и Баэ, жуя кусок лепешки отошел с довольной улыбкой.

– Ты тоже думаешь про Огаэ?
– вдруг спросил его Миоци.

Игэа склонил голову в знак согласия. Миоци продолжал:

– Огаэ не вернет мне даже Повернувший Ладью вспять.

И снова сделал глоток ключевой воды.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ.

ЖЕРЕБЕНОК ВЕЛИКОЙ СТЕПИ.

Возвращение сына Лаоэй

Раогай не спала. Она смотрела на звезды, откинув полог у входа в хижину. Свет луны падал на пол и стены, на огромный лук, висящий над сундуком.

– Дева Всесветлого только тогда совершенна, когда она может взойти на Башню. Вся жизнь ее - уже не ее, но отдана Всесветлому. И в тот час, когда пришло ей время взойти на Башню, да придет к ней каждый и плачет перед ней, и она станет каждому сестрой и матерью, братом и отцом, и возьмет их печаль. Ибо жизнь в ней - уже не ее, но самого Всесветлого, и она шагает в его ладью добровольно, и в этом - тайна. Делает она то, что желает Всесветлый, и не может никак совершить, и непрестанно совершает. Ибо не как человек с человеком соединяется Всесветлый с девой, но открывает ей себя, как орел, покрывая ее крыльями, осеняя ее, сильный, и, совершенная, она живет жизнью не своей уже, а его. И умирает она, чтобы жить, и это - тайна. Кто шагнет в его ладью, кто познает тайну девы Всесветлого?

Раогай остановилась, чтобы перевести дыхание. Этому гимну научила ее Лаоэй.

"Дева Всесветлого тогда становится тем, что означает ее имя, когда отдает жизнь свою. Быть девой Всесветлого - не значит лишь сохранять безбрачие, но значит - быть всегда готовой умереть. И в этом - тайна дев Всесветлого, сильных, словно белогорцы, и еще более сильных, чем подвижники Белых гор. Ведь не мышцы и крепкий хребет дают силу Всесветлому. О нет!
– ибо сам он дает силу деве, силу умереть с ним в вечерней ладье, когда, в великой печали, шагает он за край небес...".

На тропинке, ведущей к хижине, раздались шаги. Раогай вздрогнула, но не испугалась. Она выпрямилась и отдернула полог.

Перед ней, освещенный сиянием звезд, стоял молодой рыжеволосый степняк.

– Ты дева Всесветлого?
– спросил он на чистом аэольском.

– Пока нет, - ответила Раогай.
– Кто ты и откуда?

– Я - Эна Цангэ с Нагорья Цветов, - ответил молодой человек.

И молча вышла к нему на порог старица Лаоэй, и обняла его, и плакала, и ничего не говорила, а Раогай стояла рядом, держа в поводу буланого коня.

– Я пришел забрать одежды отца, о мать!
– проговорил Эна.

Хлебная раздача

У ворот храма Шу-эна толпились люди. Это были бедняки, ждущие чего-то.

– Теперь не будет хлебных раздач, - говорил кто-то с угрюмой уверенностью.
– Ли-шо-Миоци сняли, неужто фроуэрцы будут нам хлеб раздавать?

Толпа печально гудела, но не расходилась. Стражники взирали на нее со своих постов у стен, но не гнали бедняков прочь.

– Открывают! Открывают!
– воскликнул хромой, опираясь на костыль и подпрыгивая на здоровой ноге, чтобы лучше видеть. Костылем он отдавил кому-то пальцы на ноге, началась брань и потасовка. Стража вмешалась, чтобы навести порядок, но никого не прогнала прочь.