Чтение онлайн

– Что же ты, дитя... что же с тобой стряслось? Зачем ты примчалась ко мне без спроса - отец будет сердит и больше не отпустит тебя ко мне.

– Он хочет, чтобы я вышла замуж!
– разрыдалась Раогай.

– За кого?

– За нового жреца из Белых гор! Он приедет в столицу на днях. Я его терпеть не могу!

– Он старый?

– Не знаю. Я его не видела. И видеть не хочу.

Лаоэй рассмеялась.

– Когда же свадьба?

– Не знаю, - сквозь рыдания ответила Раогай.- Отец еще не говорил с ним.

– Да как зовут этого нового жреца? Я о нем, может, слышала, белогорцы иной раз сюда заглядывают. Или он ууртовец?

– Нет, шу-энец... и имя у него такое странное - означает по-белогорски "Смотрящий со скалы".

– Миоци?
– быстро произнесла Лаоэй.

"Бабушка Лаоэй так хорошо знает белогорский!" - подумала с завистью дочь воеводы. А она-то совсем забросила изучать даже фроуэрский. Наверное, добрый и терпеливый Игэа не обиделся на нее - надо будет снова брать у него уроки... хотя нет, не получится - она же убежала из дома!

– Белогорец, говоришь?
– задумчиво проговорила Лаоэй.
– Может быть, он вовсе и не собирается жениться. Так что еще рано бежать из дома. В девы Шу-эна Всесветлого по такому поводу не уходят.

– А как же? Я думала, что те, кто не хочет выходить замуж, уходит в девы Шу-эна. Или по обету родителей.

– Видишь ли, Раогай - конечно, и то, и это случается, но, как бы тебе объяснить получше - это не всё. По-разному можно надеть покрывало девы Всесветлого. И можно остаться ни с чем. Без детей и без радости. А можно - в одиночестве научиться стоять перед Богом...

– Перед Шу-эном Всесветлым?

– Кто-то пытается стать перед ним, кто-то понимает, что это невозможно, и поступает иначе. Есть и те, кто молится Сотворившему мир.

– Великому Уснувшему?!

– Да, так называют Творца... Но он не уснул навек... да он никогда и не засыпал, это душа людская спит, вот им и кажется, что он отступил от сотворенного им мира. Вот они и ищут, кого поближе - сияющего Шу-эна, который провожает души за горизонт в своей лодке, но никогда не выводит их оттуда, цветущего и увядающего каждый год Фериана - непостоянного, как наша весна, облакоходца Уурта, требующего, чтобы в его жилы на солнцестояние вливали человеческую и конскую кровь... Но это все - не он, не он, в видении которого забывает себя сердце...

– Ты говоришь странно. Разве сюда идут не за мудростью?

– Мудрость, дитя - это не исписанные и зачитанные свитки, не чудеса, не жертвы. Мудрость - это то, что Сотворивший мир умалил себя.

Лаоэй смолкла. Ее взгляд упал на конскую сбрую у притолоки.

– Он, в расселины сошедший,

Жеребят своих нашел,– проговорила она.

– Матушка! Я никогда не читала и не слышала о таких вещах! И ты мне никогда не говорила об этом так прямо!

– Ты сильная и смелая девочка. Тебе можно говорит о таких вещах. Я уже стара, учениц у меня нет. А ты, быть может, запомнишь - и потом, если Великий Табунщик даст - поймешь.

– Как может Сотворивший мир....

Раогай с ужасом вдруг поняла, что они уже много раз упомянули почти запретное имя Великого Уснувшего, и поспешно вскинула руку ладонью к небу, но с удивлением и страхом увидела, что Лаоэй не повторила ее жест.

– Как Великий Уснувший может думать о прахе? О человеке? Семьдесят - восемьдесят лет - и человек становится ничем. Так учат все мудрецы. Да это и правда.

– Знаешь, дитя - он... Он - негордый Бог. Вот его отличие от богов Аэолы. Он может себе это позволить. Они - нет. Он делает удивительные вещи, которые не смогут сделать горделивые божки храмов. Он настолько велик, что он один и может поступать, как настоящий Бог. Ему не надо опасаться за свою честь, он не нуждается в посторонней помощи, для того, чтобы оживать после смерти в жерновах, как Фериан. Чтобы восполнить свои угасающие силы, ему не нужно пить людскую кровь, как Уурту. Он сам дает пить жаждущим ...

– А Шу-эн Всесветлый? Он ведь не требует человеческих жертв, только ладана и милости? И молитв?

– Шу-эн Всесветлый... Когда человек ищет Бога, он дает Ему имена- не зная его- чтобы назвать, когда- вдруг!
– он Бога встретит... Но это все равно, что ловить на траве свет, падающий из окна хижины. Там - тепло, а ты - снаружи. Шу-эн - это слишком по-человечески, да и белогорцы сами говорят, что его свет зажжен Уснувшим. Солнце само не засияло в небе. И еще говорят, что - это знак того, что Великий Уснувший проснется - это произойдет подобно тому, как солнечный диск встает из-за горизонта... Для кого-то - солнце - знак Уснувшего, для кого-то - бог, который непреклонно уводит души за горизонт. Кто-то молится солнцу и огню, кто-то их Творцу.

– Все знают, что богам нет дело до людей, до тех пор, пока люди не зажгут жертвенный огонь. А какие жертвы надо приносить Уснувшему? Если он так велик, даже ежегодных... ежедневных человеческих жертв будет мало...

– Он так велик, что Ему не нужны жертвы. Его свободы боятся люди - они думают: что же Он потребует от них, если они обратятся к нему? А Он сам жертвует Собой ради сотворенных Им.

– Постой, ты сказала о Великом Табунщике.

– Сказала? Да это так... с языка слетело...

– Нет, не слетело. Ты давно хочешь поговорить со мной о нем. Ты хочешь, чтобы я сама спросила?

– И хочу, и не хочу...

– Это он - Жеребенок Великой Степи? Тот, который повернул ладью вспять? Тот, который один властен в своей весне? Кто он? Почему это учение запретно?

Лаоэй взяла девушку за руку, улыбнулась и запела:

– Только Табунщик властен в своей весне.

Он собирает в стаи звезды и птиц.

Он в свой табун собирает своих коней,

Он жеребят своих через степь ведет.

Гривы их - словно радуга над землей,

Ноги их быстры, копыта их без подков,

Нет на них седел, нет ни шор, ни узды,

На водопой к водопадам он их ведет,

Мчится весенней степью его табун,

Мчится, неукротимый, среди цветов,

Мчится средь маков, степь одевших ковром.