Жеребята
Шрифт:
И хранитель Башни поник, и ответил ему тихо:
– Не знаю более ничего... Я не властен знать иное, кроме того, что открывает Всесветлый мне... но знаю - Ладья повернута вспять, и нет ничего истиннее этого.
Они помолчали, потом ли-шо-Оэо сказал:
– Он - сын Раалиэ Ллоутиэ, ты догадался?
– Раалиэ... какого Раалиэ?
– пробурчал хранитель, а потом в страхе прижал ладонь к запавшему старческому рту.
– Вот то-то и оно... Эх, пророк Всесветлого не видит, что у него под носом творится, - по-дружески подтрунил ли-шо-Оэо над хранителем.
– Это тот Раалиэ, приемного сына которого ослепили за веру карисутэ и убили?
– Он...
– А он, - кивнул хранитель в сторону молодого белогорца, - он - знает?
– Думаю, что он не знает. Его отдали в горы совсем младенцем, насколько я выяснил. О своей семье у него нет никаких воспоминаний. А что это за странник-эзэт, у которого он брал благословение, прежде чем взойти на колесницу? Он белогорец, несомненно, и из настоящих.
– Это ло-Иэ, его наставник, - ответил ли-шо-Оэо.
– Тогда я спокоен за юношу. Его воспитал человек с чистым взором...
– Ло-Иэ принимают в знатных домах. Доме Зарэо-воеводы, например, - продолжал Оэо.
– Зарэо смел, он открыто дружит с Игэа Игэ.
– Зарэо - потомок царей Аэолы, в его жилах благородная кровь.
– Громко ты раскричался, дед, - заметил хранитель.
– Услышит он тебя.
Но он напрасно опасался - Миоци возносил и возносил свою благоуханную жертву на раскаленные докрасна камни алтаря. Светлый ладан превращался в светлый дым, восходящий вверх, в полуденное небо. Его видели люди, стоящие вокруг храма. Миоци знал, какой гимн они поют...
– О, восстань!
Утешь ожидающих Тебя,
обрадуй устремляющих к Тебе взор.
– О, восстань!
Тебя ждут реки и пастбища,
к Тебе взывают нивы и склоны холмов,
– О, восстань!
к Тебе подняты очи странников,
в Тебе - радость оставленных всеми,
– О, восстань!
чужеземец и сирота не забыты Тобой,
чающие утешения - не оставлены.
– О, восстань!
В видении Твоем забывает себя сердце -
– О, восстань!
Сын воеводы и его друг.
Раогаэ и Огаэ возвращались в храмовую школу. Собственно, занятия сегодня отменили, но Огаэ жил при школе, а Раогаэ не хотел возвращаться домой, предчувствуя месть сестры.
– Интересно, во что верят карисутэ?
– спросил сам себя Раогаэ.
– Вот мы молимся Шу-эну Всесветлому, а они кому?
– Великому Табунщику?
– предположил Огаэ.
– Нет, в него степняки верят...
– замотал головой Раогаэ, и вдруг радостно спохватился:
– Слушай, а ведь ты из рода карисутэ?
– Почему ты так решил?
– быстро спросил мальчик.
– Учитель Зэ сказал вчера, когда тебя отправили дрова в поленницу укладывать... Он сказал, что твой отец - сэсимэ, то есть, в твоем роду были карисутэ... и твой отец приходил в прошлом году отрекаться от этого учения в храм "Ладья Шу-эна". Поэтому я и спрашиваю. Мне интересно про карисутэ узнать, понимаешь?
– Отец запрещает мне расспрашивать его об этом, так что я ничего рассказать тебе не могу, извини, - отрезал маленький Огаэ.
Долговязый Раогаэ растерянно почесал затылок.
– Ладно, не сердись, - примиряющее сказал он.
– Я просто думал, что ты знаешь хоть что-нибудь про карисутэ. Хоть чуть-чуть.
Он с надеждой заглянул в глаза младшего друга, но тот отвел взор.
– Ничего я не знаю. Это же запрещенное учение.
– Тебе что, отец, правда, ничего не рассказал?
– Конечно, нет! Это же запрещено!
– отвернулся Огаэ от однокашника.
– Ты со мной разговариваешь так, словно я из сыска Нилшоцэа!
– обиделся Раогаэ.
– А в роде Зарэо, к твоему сведению, соглядатаев и доносчиков никогда не было.
– Я знаю это, - ответил серьезный маленький мальчик.
– Понимаешь, - продолжил он, - те, у кого в роду были карисутэ... тех карисутэ, конечно, казнили... но оставались дальние родственники... нельзя же весь народ казнить... кто-то, наверное, откупался... не знаю... ну, вот, эти родственники и называются сэсимэ. По законам Нэшиа они лишены всех прав почти и своих имений, и должны приходить отрекаться раз в год... Мой отец - последний сэсимэ в нашем роду, я третий потомок карисутэ, и уже не сэсимэ... поэтому меня приняли в школу... да у нас и имение было небольшое даже, отобрали в прошлом году...
Огаэ отвернулся, пытаясь размазать по лицу крупную слезу.
– Но я смогу выучится, стать младшим писцом-тиииком, и тогда мы выкупим наше имение, - наконец, выговорил он и зашагал, оставив Раогаэ стоять у глиняного забора.
Тот не пошел за ним, а, достав ножик, срезал ветку и начал яростно строгать ее - так, что куски молодой древесины падали в пыль.
Брат и сестра.
– Что ты так поздно, сынок?
– спросил воевода.
– Долго занятия шли, - шмыгнул носом Раогаэ.
– Учитель Зэ задачи заставил решать... по землемерию. Знаешь, какие сложные?
– Ты уж, Раогаэ, пройди испытания, не опозорь меня!
– заметил Зарэо.
– Конечно, папа, - кивнул Раогаэ.
– А как сестрица? Лучше?
– Вспомнил о сестрице!
– покачал отец укоризненно головой.
– Ли-Игэа говорит, что дело пошло на поправку.
– Угораздило же ее проторчать всю ночь под дождем, - по-взрослому, рассудительно проговорил Раогаэ, но в глазах его прыгали озорные искорки.
– Умник!
– загремел воевода.
– А ты куда смотрел? Почему ее одну оставил? Надо было заставить сестру домой идти!
– Заставишь ее, как же!
– язвительно заметил младший брат рыжеволосой девицы.
– Стояла, ждала, когда же ли-шо-Миоци перед рассветом отправится на башню Шу-этел встречать первый луч Шу-эна Всесветлого! Вот и мокла всю ночь под дождем, как ду... как глупенькая!
– Ты мог бы сказать об этом мне, раз знал, где она!
– загремел еще пуще Зарэо, и в его голосе послышалась угроза.
– А ты пришел, поел и завалился спать, сын мой! Тебе безразлично, что происходит с твоей родной сестрой!