Чтение онлайн

Божественный чуть-чуть придвинулся к ней поближе.

– В незапамятные времена, – начал он негромко, своим публичным, респектабельно-коньячным тоном. Он звучал двулично, этот тон, но в то же время – в пику признательному сбивчивому лепетанию – очень внушительно. Те, кто слышали Ториса только в этом амплуа, вполне могли поверить, что он достоин называться Сыном Солнца, – в незапамятные золотые времена, когда светила были молодыми и яркими, а предки умели от души смеяться, росло на острове посреди спокойного моря прекрасное дерево. Кора на его мощном, в сотню обхватов стволе была цвета бронзы, а листья – синие и серебряные, спелые, как ржаной колос. Древо плодоносило румяными яблоками – отборными, наливными плодами, и яблоки эти клевали птицы. Белые птицы-невелицы, легкокрылые младые души. Они питались зрелыми плодами великого древа, мужали, матерели, обретали сияние и силу. А когда в мире за кругом спокойного моря зачинался младенец, какая-нибудь готовая к полету душа покидала насиженную крону и неслась на незримых крыльях навстречу тихому зову. Душа озаряла тварную оболочку будущего детеныша, и они начинали зреть вместе в материнском чреве, а потом вылуплялись наружу – союзом небесного и земного, невыразимой гармонией любви и триумфом жизни над смертью.

Детеныш рос, видоизменялся, его душа крепла в нем, расправляла крылья, чтобы однажды – в миг высшего прозрения – покинуть бренное тело и вознестись в эфирные потоки горнего воздуха, стремящегося в центр, к мировому древу. Так смерть и вечное возрождение торжествовали друг над другом в беспрерывном круговороте вещей.

Но все течет, все изменяется, и даже вечный коловорот бытия рискует временами угодить в ухаб. Однажды баланс сил нарушился, и та чаша весов, идеальной гирей для которой служила смерть, стала тяжелеть. Напуганные накапливающейся несоразмерностью, люди взмолились к обоим своим родителями – небесному и земной – с просьбой дать им мерило порядка. И родители вняли мольбам. Древо мира зачало от источника сущего, и на свет появились новые существа, ангельские, – судьи и пастыри, и смерть над ними не имела власти. Они сами решали, когда им умирать, и уходили в чертоги безносой лишь тогда, когда сами были к тому готовы. С их появлением, казалось бы, вселенский коловорот вернулся в привычную колею. И вращался в ней до тех пор, пока не подступило время новой беды.

Не стало мира между кровными – земными и небесными – родственниками. Забыли они общие корни. Судьи и пастыри остались с материнскими племенами, а отцовские, непоседы, алча идеального, отправились на поиски лучшей доли. Они позабыли общий с земными братьями и сестрами язык, и, совершив круг, нашли идеал в лице судей и пастырей. Они решили, что те владеют несуществующим – даром бессмертия.

И разгорелась распря из-за ничего.

Пастыри и судьи, которым надлежало быть беспристрастными, заняли сторону материнских наследников. А небесные силой добились того, чего им так хотелось, – бессмертия, да только суть его извратилась до собственной противоположности. И все смертные дети стали глухи к тихим голосам родителей.

Испокон веков жили мы, ангельские пастыри и судьи, вокруг заповедного тихого моря, посреди которого возвышается до небес первородное мировое древо. Здесь рождались мы в ленивых волнах и кормились от корней Древа, пьющего соки из недр земных, и, пробужденные Мудрыми жрицами, отправлялись в дальние странствия, чтобы служить выбравшему нас народу.

Здесь собрались мы в последний раз, привлеченные воплем плохо умерших братьев, чья кровь, пролитая в тяжелые волны моря Средоточия Хаоса, призывала нас к отмщению. Здесь мы дали клятву нашим погибшим побратимам, так никогда и не пришедшим нам на смену: клятву охранять материнскую колыбель от любых чужаков и не оставить нашей службы до тех пор, пока сама Владычица Земная не велит нам этого. Мы нарушили эту клятву лишь однажды, но мы защищали Матерь и детей Ее, ради их же блага, и мы вынуждены оказались эту клятву нарушить. Я расскажу об этом когда-нибудь позже, миннья.

Спустя четыре года после непростительного преступления мы затворили пределы наших владений, чтоб никакая скверна, никакая зараза не проникла к нам извне, и с тех пор несем бессрочную вахту, следим за порядком, надеясь, что однажды коловорот возвратится на предначертанный ему путь. Поколения жрецов-агнцев и мудрых матерей состоят при нас в почетном карауле, разделяя с нами тяготы служения.

Но ни разу с тех пор, как нечестивые младшие братья наши, небесные отпрыски, совершили над нашими народами свое вэмпэ, мерзкое злодеяние, отомстить за которое согласилась Праматерь, – ни разу с тех пор мы не слышали больше Ее голоса и не лицезрели Ее благодетельных чудес. Каждый год умирают агнцы, каждое полнолуние пляшут Мудрые матери в дыму высоких костров, каждый день слепые сестрицы, такие же, как ты, миннья, омывают созревающие в источнике ангельские тела. Но чуда оживления, чуда воскрешения не происходит, а будущее темно и мертво.

Твой отец, миннья, староста вашего племени, и в прежние времена таких, как он, называли Верховными жрецами, вождями-шаманами. Твоя мать, и твоя бабка, и ее мать и бабка, и их, – все они были Мудрыми матерями, способными слышать и понимать голос древней крови, текущей в их жилах наследием бесчисленных предков. Твой брат держал трудные экзамены и с честью заслужил право стать агнцем. И, наконец, ты, малышка Морион, – наследница славных чуров-синричихи, отмеченная судьбой при рождении, награжденная мудростью и пророческим даром, ты – единственное наше упование.

В мире за пределами завесы чаша весов давно уже изнемогает под тяжестью плохой смерти, и, сколько бы мы, верные старой клятве, ни старались, ее миазмы проникают и в наши владения. Равновесие нарушено столь всерьез и так давно, что надежда вернуть коловорот в правильную колею истончается с каждым часом, и я боюсь, что это отнюдь не фигура речи. С твоей судьбой и с твоим даром ты, Морион, единственная за все эти долгие годы нашей бесплодной службы, у кого есть хоть какие-то способности хоть как-то противостоять напирающей извне мертвечине. Ты мудра и тебе доступно грядущее – это ли не знак, что Праматерь выбрала тебя своей проводницей, чтобы донести до всех нас Ее всемогущую волю.

Я, назначенный императором на этом витке, и мои ангельские коллеги-побратимы, – пока что мы те немногие, в чьих силах удерживать нашу чашу весов в устойчивом положении. Но с каждым днем, с каждым часом мы теряем силы. Исстари Матерь всегда нас поддерживала, напитывала новой мощью, очищала скверну, которую мы забирали из внешнего мира. Она милостиво принимала нас к себе, на вечный покой, когда мы понимали, что время вечного покоя настало для нас. Но сейчас сама Матерь больна и не может быть больше для нас опорой. И мы Ее бросить в трудный час не можем: как истинные любящие сыновья мы должны Ее защищать и научить тому же молодых, которые – может быть – придут нам на смену.

Но с тех пор, как предки воззвали к Матери для мщения и Она откликнулась, – ни разу с той поры ни одной Мудрой матери не удавалось вместить в сосуд нам на смену ни одной души добровольно ушедшего на заклание агнца. Никогда с того самого памятного, кровавого и злого дня ни один из плодов Мирового древа под руками сестриц-мойщиц не пробудился. И лишь тебе одной, Морион, это удалось. Ты – одна такая, кто владеет даром мудрости и кому ведомо будущее.

Мои ангельские коллеги-побратимы сомневаются, что у тебя хоть что-то стоящее получится. Всецело поглощенные борьбой с вэмпэ, мертвечиной, нарастающей снаружи, они уже давно во всем разуверились и почти утратили надежду. Но – так уж вышло, что на этом витке жребий играть роль императора выпал мне, – и потому от имени Чимаирэ, своей божественной ипостаси, я говорю тебе, миннья: я – верю. Ты послана нам самой судьбой, самой Праматерью для спасения. Твое происхождение, твои способности, и даже самая натура твоя – благие знамения. Они нам надежду сулят.

И я молю тебя, – он вдруг зашевелился, встал с кровати, жестко зашуршав какими-то дорогими тканями, сместился, очутившись прямо перед Ришей. Благоговейно коснулся ее сложенных на коленях рук своими стянутыми плотными перчатками пальцами. Риша сообразила, что он стоит перед ней на коленях. Театральный жест, наигранный, как и все остальные, но от этого не менее впечатляющий, – я молю тебя, миннья, пожалуйста, помоги нам! Окажи содействие в том общем деле, которое я и мои коллеги-побратимы творим вот уже более двух веков! Ведь, в конце-то концов, речь идет о судьбе целого мира. – Он умолк, продолжая держать девушку за руки, и Риша услышала, как он глубоко вдыхает и выдыхает, успокаиваясь после столь проникновенной речи.

Он попросил ее, хотя мог повелеть; встал на колени перед ней, хотя это она должна была пасть ниц, едва только он переступил порог этой комнаты. Он был лживым – человеком, или чем-то большим, чем человек? – и он уже несколько раз обманывал ее, чтобы получить свою выгоду, но в этой рассказанной им истории не чувствовалось фальши. Ведь Праматерь и вправду больна. Она при смерти, она умирает, а глумливые черви пожирают ее вечно живую плоть. И отчего-то именно ее, Ришу, черви выбрали себе в собеседницы. А сеньор Торис – Император и, если его история правдива, брат тем самым статуям, чьи мокрые волосы так любила гладить Риша, – призывает ее помочь ему. Он слабак и враль, но, может быть, все же достаточно силен, чтобы защитить Шабо от зловещих подземных тварей? Может ли он стать надежным союзником? Похоже, в этой битве с нежитью Риша и Торис на одной стороне.