Чтение онлайн

А, еще не сказал. Когда душу волчков, или тех, коняшек смешных, сжираешь, знаешь, что бывает? По глазам вижу, знаешь. Маленькая смышленая жестянка. Ты такой же, как и я, ведь да? Бедняга. Тоже, стало быть, жрешь всякую пакость.

Так и я, душу старухи-туземки отведав и едва не окочурившись от такого угощения, кое-что получил взамен. Никому никогда не рассказывал эту тайну тайн, да тебе расскажу, ты ж мне как родственник. Самый близкий, самый долгий знакомец. Ведь я узнал от старухи, отчего эта напасть с нами приключилась.

Оттого, жестянка, что на нас затаили дикари обиду. Уж за что про что, не знаю, но обиделись на нас, людей, дикари, и поставили вокруг своих земель против нас преграды. Обособились. А преграды те всю смерть из нас пожрали. И теперь — ни им, ни нам отдохновения нет: мы не можем умереть, а они умереть обречены.

Ну, не умора ли? Ведь волчкам твоим, тем, кого ты же сам ко мне на лютую смерть водить затеял, — ведь теперь им всем предстоит погибнуть от твоей же руки! Как я от твоей руки погиб и восстал, так и они, да только восстанут ли? По зубам ли им такое, а, жестянка?

Молох выговорил свое и замолчал, безразлично глядя в телевизор. Соль скосил туда глаза, вздрогнул: волки воевали. Оскалены звериные лица их были, мохнатые тела стремительны и мощны, но безумный пророк, тот, другой Молох, обхитривший их всех, — был сильнее. Он побеждал. Только Волчицы среди обреченных не было, только ее, и Соль сцепил перед грудью руки крепче, молясь про себя неведомо кому о том, чтобы он, или она, или что-то, — неважно, что, — уберег его Акмэ. Не убережет, усмехалась сверху бездна, распухшая, кольчатая, как червяк, и Соль с холодом под ложечкой знал — не убережет. Он, или она, или что-то, — неважно, что, — судило Волчице умереть. А ему, стало быть, преподносило урок за непокорность.

Но он не мог позволить ей умереть, нет, только не так, только не от его руки! Он не мог позволить ей умереть, никак, он вообще не хотел, чтобы она умирала! Он ушел, обманул, оставил ее затем только, чтобы она жила. Он бросил вызов Той, кому Акмэ его поклонялась, он предал доверие своей Волчицы для того лишь одного, чтобы знать — она не умрет. Это он должен был умереть, это его выбор и его задача, он, а не она. И хотя сейчас он потерпел в своей стратегии полный крах, хоть и был разбит наголову, но становиться безропотным свидетелем ее гибели он не собирался. Кто-то, кого Молох называет «тот, другой я», — хозяйничает сейчас в его, Соля, теле, в его, Соля, стае, и он, Светлый бог, неправильный, тот, кто все разрушит, не собирается позволять чужаку уничтожать дорогих ему волков. Он не позволит чужому злу уничтожить его семью.

А над тем, что рассказал ему напоследок Молох, он подумает позже, если когда-нибудь это позже наступит.

— Молох, — заговорил он, и вновь протянул свои тонкие детские руки к старшему мальчику. Взял его за руку, влажную и холодную, как лягушачья лапка. — Послушай. Нет никакого тебя и того, другого. Нет никакого зла, вне которого ты сам. Ты хотел стать человеком обратно, и ты боялся, и прятался, и заколачивал тропинки к собственным живым воспоминаниям. Ты совершил много плохого, Молох, но никто, кроме тебя самого, в этом не виноват. Ты сам виновен лишь постольку, поскольку с тобой все это случилось. Никто не знает, почему. Ни один из живущих не заслуживает твоей участи. Но тебе она выпала. И ты уже ничего не можешь изменить. Жизнь несправедлива, Молох. Жизнь, или смерть, — им все равно. Они вбрасывают тебя в мир — играй, и вынимают из игры, едва ты вошел в раж. Бороться с этими предельными условиями, восставать против них — стоит ли игра свеч, Молох? Не лучше ли потратить усилия на то, что ты в силах изменить? Ты хотел бы стать человеком обратно, увы, это невозможно, но ты все еще можешь попытаться умереть человеком, слышишь?! Слышишь, что говорит тебе жестянка, для которого даже умереть человеком надежды почти никакой нет?! И все же, пожалуйста, Молох, очень тебя прошу, давай попытаемся! Пожалуйста, очень прошу тебя, дай последний шанс все исправить! Ведь… без тебя… — он опустил глаза, чувствуя, как, сухие, они пульсируют в глазницах, — ведь нельзя допустить, чтобы она погибла…

Молох молчал долго. Соль, замирая, считал секунды, они сочились неотвратимо, непреклонно, как кровь из открытой раны. Раны, от которой умирают. Раны, от которой кричат от боли, по-звериному. Секунды шли. Воронка бездны над головой равнодушно вращалась. Соль взглядывал на нее, на тощую руку Молоха в своих детских слабых руках. Вздрагивал. Считал секунды.

Молох сказал протяжно, неласково:

— Красиво задвигаешь. Знаешь, жестянка, а я все гадал: откуда ты такой, умненький-разумненький, взялся. Отец с молодых лет с электронными игрушками возился, и я, сколько себя помню, всегда промеж ними рос. И вдруг на-тебе — удивительная жестянка! И ты такой был всегда правильный, такой рассудительный, заботливый, послушный. Любой другой робот тебе и в подметки не годился. Ты мне был как брат; как слуга, не без того, но — все-таки — как брат. Старший. Я еще пенял себе за то, что все время тебя слушаю. Как к человеку отношусь. К брату старшему. А теперь вот — смотрю: какой, к чертям, ты старший? Какой, к лешему, робот? Волчок ты в овечьей шкуре, вот ты кто. Как все эти волчки твои любимые…

Я всегда хотел, — продолжал он полушепотом, сквозь зубы, и дернул рукой, вырывая ее из ладоней Соля, — чтоб ты тоже нюхнул, чем пахнет безысходность. Чтобы так тебе тоскливо сделалось, хоть вой. Чтобы ты — только смотреть, а сделать ничего не можешь, чтоб так — они умирают, а ты жрешь, и ничего, ничего изменить не по силам тебе, ничегошеньки! Но ты прав, — добавил он, поникнув плечами, и запал его угас, — даже месть, если не сам ее устроил, не утешает. Все не сам, всегда — только жертва обстоятельств. Как тут человеком остаться? Как сохранить свою жалкую человеческую гордость?!

— Ты боишься, Молох, — терпеливо и хрипло сказал ему Соль, и сглотнул: пить хотелось. Время как вода утекало сквозь пальцы, ее время, время ее жизни. Его время, данное, чтобы искупить ошибку. Можно ли ее искупить? Есть ли у него вообще хоть какое-то время?.. — Ты боишься, и ты хочешь убежать, забыть, не участвовать. Это так по-человечески, Молох. Ты такой — по сути — человек все еще. И по-прежнему способен совершить человеческий поступок.

— Что ты, жестянка, можешь знать о человечности? — тихо, глядя пристально и подозрительно, спросил его Молох.

— Могу, — тяжело вздохнув, не отвел взгляда Соль. — Волки научили. Меня, жестянку, научили волки тому, как быть человеком. И если нам это удалось, таким не-людям, так почему бы не попробовать тебе, старший брат? Отчего бы не подать всем нам, тварям меньшим, пример человечности?

— На понты берешь? — оскалился Молох недобро.

— Нет, — Соль задрожал. Секунды пронзали его, как кинжалы. — Прошу. Умоляю. Пожалуйста.

«Пожалуйста. И тогда ты и твои родители — может быть — обретете покой».

Молох, набычившись, долго разглядывал его. Соль обхватил руками себя за щуплые плечи, стоя на коленях, трясся, как осенний лист. В телевизор не смотрел, но остро чувствовал — неотвратимое дышит в затылок. Вот-вот случится оно, неотвратимое.

— Почему ты не можешь сам? — глухо спросил его Молох и встал. Шагнул к телевизору, нагнулся, поднял его, держа двумя руками. Соль, стуча зубами, отвечал:

— Конфликт установок. Когда убил тебя, когда помял этого младенца так, что тот умер, когда шел к тебе и калечил, убивал, — все это недопустимые действия. Сейчас не вернуться самому, чип, похоже, испортился. Потому, наверное, и вышибло… — Глядя, как Молох, нахмурившись, следит за происходящим на экране, он не выдержал и взмолился:

— О, пожалуйста, скорее!

— А ты уверен, что справишься сам, безо всех своих установок? — не отрывая взгляда от экранчика, безразлично спросил его Молох. — На что ты рассчитываешь?

— Не знаю, — Соль застонал. — Но так, сидеть тут без дела, ждать… Нет, нет, нет! — он замотал головой, светлые волосы полезли в рот.

— Прекрати, — брезгливо осадил его Молох. Качнул телевизором, подзывая. — Будет даже здорово, если ты убьешь свою подружку всецело сам, — и добавил, когда Соль подбежал к нему. — Хватайся!