Чтение онлайн

2006

24 ноября в 11 утра (!) в Доме кино состоялся просмотр фильма молодого московского режиссёра Ильи Хржановского «4» по оригинальному сценарию Владимира Сорокина. Зал был на самый оптимистический взгляд практически пуст. А зря… Сценарий Сорокина нигде не публиковался, у фильма «4», успевшего, правда, побывать на фестивале в Венеции, ещё нет разрешения на прокат, хотя снят он далеко не вчера, и существует опасность его превращения в первую «полочную» картину нового российского кинематографа. Серьёзные роли сыграны здесь нашими земляками Сергеем Шнуровым и Константином Мурзенко, а в эпизоде — и как раз со Шнуром — на экране появляется легендарный Хвост. При том, что ни композитора, ни музыки в фильме нет — лишь сложно организованная какофония механических и животных шумов и скрежетов, садистически акцентированная не слишком хорошо настроенной, однако включённой на всю катушку системой «Долби». В ночном столичном баре сталкиваются и принимаются, интересничая, врать друг дружке трое: проститутка, выдающая себя чуть ли не за директора по продажам в рекламной фирме, оптовый торговец мясопродуктами, объявляющий, будто он служит в Администрации президента, и настройщик роялей, называющий себя биологом из «почтового ящика» и рассказывающий фантастическую историю. Оказывается, эксперименты по клонированию (называя его дублированием) в нашей стране начали ещё при Сталине с Берия. И никогда не прекращали. И к настоящему времени только человеческих «дублей» (а клонируют, разумеется, не только людей) счёт идёт на многие и многие тысячи. Причём в ходе экспериментов установлено, что самые удачные дубли получаются при клонировании четвёрками (то есть когда как бы рождаются четыре близнеца одновременно; в фильме играют две тройки тройняшек — московские стриптизёрки и деревенские старухи), и 4 это вообще магическое число. А что такое тройка? Четвёрка, из которой выпал один член. Трое в ночи расходятся, разругавшись, — и попадают в мир, в котором и впрямь правит магическое число 4. Торговцу мясом предъявляют четырёх поросят невиданной «круглой» породы, Хвост в присутствии Шнура кормит рыбок в четырёх аквариумах, на ночных улицах злобно воют четвёрки собак, проститутке наговаривают на автоответчик известие о смерти её сёстры-близняшки (одной из четырёх), на поминках старухи зарубают одну свинью из четырёх (и, сожрав её, как свиньи, бросают свиную голову на съедение трём осиротевшим хрюшкам), в конце фильма взмывают в небо, унося пушечное мясо в «горячую точку», четыре самолёта, а вслед за этим по безлюдному шоссе проезжают четыре поливальные машины. Но не только это. В самых неожиданных компаниях и обстановках назойливо сквозит мотив двойничества и тройничества: настройщик роялей пляшет на дискотеке в окружении нескольких десятков точно таких же «Шнуров»; в жуткой деревне лепят на продажу куклы из хлебного мякиша — и всё на одно лицо, которое в финале картины оборачивается посмертной маской удавленника Мурзенко, единственного мужика, оставленного на племя во всей, граничащей с полигоном, тюрьмой и мясозаводом, старушечьей округе. Да и на оргии, с которой явилась в ночной бар героиня, обнажённых тел было ровно четыре штуки. И с её уходом осталось три…

Постепенно начинаешь подозревать, что дублей в России не десятки или сотни тысяч, а без малого сто пятьдесят миллионов. Не считая, разумеется, свиней, собак, самолётов и поливальных машин. Подозреваешь, что мы все испечены, как караваи в старушечьей печи, четвёрками — и назначение у всех, как у тех же караваев, самое большее двойное: либо нас сожрут, либо разжуют беззубыми ртами, чтобы превратить в мякиш, а из мякиша вылепят — и тоже четвёрками — бездушных кукол. Которых — как в фильме — разорвут в тряпичные клочья, добираясь до хлебного мяса, голодные псы. И тоже четвёрками. (Занимательная нумерология возвращает нас к роману Виктора Пелевина «Числа», в котором эта тема главенствует и где в гротескном образе банкира Сракандаева выведен сценарист фильма «4» Владимир Сорокин. Режиссёр Хржановский рассказал, что Сорокин с Пелевиным познакомились как раз на съёмках этой картины четыре года назад. Но это так, кстати.) Прозаик Сорокин сейчас чувствует себя ВПЗР (Великим Писателем Земли Русской) и пишет, увы, соответственно — начиная со «Льда», продолжая «Бро»-м, которое и действует на читателя как бром. Но тут перед нами Сорокин периода «Нормы» и «Голубого сала» — Сорокин в собственном соку. К счастью. И, опять-таки к счастью, режиссура полностью адекватна литературной основе. К брезгливым и нервным просьба выйти, остальным настоятельно советую посмотреть. Если, конечно, фильм выйдет хоть в какой-то прокат. Ну а если нет — исхитритесь, подсуетитесь и посмотрите тем более! По Сорокину снимают на удивление хорошие фильмы. Такова и «Москва» Зельдовича, и — с некоторыми оговорками — «Копейка» Дыховичного. Но в обеих этих лентах сумрачно-отвратительный мир писателя дан лишь намёком, в крайнем случае — пунктиром: женщина, которую берут сквозь карту России, проделав отверстие в том месте, где на карте находится Москва, — в первой картине; Краско-младший в роли служивого кагэбэшника, попивающий начальническую мочу, — во второй; и ещё по две-три (ну, не по четыре же) краски и красочки того же рода в каждом из двух фильмов. Картина «4» — радикальна и бескомпромиссна, как подлинный, ещё не забронзовевший Сорокин, — если не в большей степени. Потому что Владимир Сорокин, в отличие от Ренаты Литвиновой, ставит ноль не «этой планете», а «этой стране». России. Тогда как к Китаю и в особенности к Японии относится куда мягче. Режиссёр Хржановский тоже ставит России ноль, но категорически отказывается от сорокинского «низкопоклонства перед Востоком». Да ведь и впрямь: какая коррекция кармы, какая сансара, какая, на хрен, нирвана, если нас клонируют, чтобы сожрать, и процесс этот, раз начавшись, идёт по гегелевской спирали? И потом, Сорокин писатель городской и умозрительный — а в фильме «4» страшнее всего деревня, быть умозрительной не могущая по определению. Настройщик в исполнении Шнурова попадает в колонию, всех заключённых которой грузят на борт самолёта и везут на войну. Но их не вернут грузом-200, их просто съедят. А «сотрудник Администрации президента» торгует, наряду с прочим, «девятилетней давности консервами Кантемировской дивизии», потому что для него главное, чтобы «мясом пахло». И погибает в аварии, спасая собаку. А проститутка-рекламщица сжигает всех не сожранных собаками кукол из мякиша на могиле сестры-дубля — предательницы и разлучницы (потому что даже у нас, у дублей, свои страсти). Сжигает, полив самогоном, — и вслед за тряпичной одежонкой занимается деревянный крест. И у всех кукол на этом аутодафе — лицо удавленника. Утром выпьешь — день свободен, говорят у нас. А посмотришь утром такую картину — и весь день будешь сходить с ума. Впрочем, в фильме «4» предложен и рецепт против душевных и духовных недугов: оказывается, выстрелив разика четыре из гранатомёта, чувствуешь себя гораздо лучше.

2004

Увенчанный главными «Оскарами» года американский фильм «Столкновение» политкорректен только на первый взгляд. Мозаичные конфликты на межнациональной и межрасовой почве, образующие его сюжетную ткань, изображены здесь новаторски: взаимные претензии сторон, чреватые насилием и убийством, во многих случаях оправданны и практически всегда понятны. Если в знаменитой ленте недавнего прошлого «С меня хватит!» берущийся за оружие клерк, которого достали, выглядит и является психопатом, то в «Столкновении» та же патологически агрессивная реакция на других — они же чужие — предстаёт нормой. Чудовищной, но нормой. Вот белый полицейский, пытающийся помочь больному отцу, сталкивается с чёрствостью и тупостью медсестры-афроамериканки и бросает ей (справедливое) обвинение: тебя взяли на это место по программе расовой компенсации, предпочтя полудюжине компетентных белых, — а она в ответ ведёт себя как мстительная расистка. А полицейский после этого как бы беспричинно издевается над темнокожим телеведущим, незначительно нарушившим правила уличного движения, и тот терпит и даже извиняется, понимая, что, поведи он себя по-другому, его могут просто-напросто пристрелить за сопротивление при аресте. Это вроде бы «плохой полицейский», но несколькими часами позже, спасая жену телеведущего, он совершит подвиг, тогда как «хороший полицейский», гнушающийся быть напарником расиста, внезапно запаниковав, застрелит темнокожего юношу, которого сам же вызвался подвести в непогоду. И запаникует он, кстати, правильно — паренёк, на сей раз безоружный, вообще-то является налётчиком и уже успел, наставив пушку, отнять машину у окружного прокурора. А налётчиком он — младший брат крупной шишки в городской полиции — стал по идейным соображениям: ему кажется, будто белые, по большому счёту, грабят чёрных, а он всего-навсего восстанавливает справедливость. На чёрных он, однако же, нападает тоже. А вот плохо говорящий и понимающий по-английски и злящийся из-за того, что все на него косятся, принимая за араба, иранец вызывает слесаря-пуэрториканца починить замок на двери в собственный магазин. Замок я заменил, объясняет слесарь, но менять нужно не его, а дверь. Иранец не понимает, магазин обносят, и разорённый лавочник берёт пистолет и идёт убивать пуэрториканца. Эпидемия насилия на национальной почве, раздуваемая сейчас отечественными СМИ (и всеми, кому не лень), сильнее всего смахивает на спецоперацию с легко просчитываемыми намерениями и результатами. Никакой эпидемии нет, а проблема есть. Традиционная — даже не вековая, а тысячелетняя — проблема бытовой ксенофобии в мегаполисах, время от времени по ряду причин обостряющаяся. Не будет слишком большим преувеличением предположить, что едва ли не первая история такого рода вошла в Священное Писание как вавилонское смешение языков. Люди перестают понимать друг друга; чужой язык, чужой культурный код они истолковывают как враждебный — и башня рушится.

Из исторического центра Петербурга, где я живу, одно время «вымыло» продуктовые магазины и магазинчики: сплошные бутики, суши-бары и почему-то аптеки. Сейчас эти магазины и магазинчики возвращаются, открываясь в каких-то подвалах, полуподвалах и, в лучшем случае, пристройках. И во всех работают, сказал бы расист, чёрные. Работают пришлые. Работают семьями, кланами, работают круглосуточно, постепенно прирастая всё новыми подвалами и закутами. Торгуют ли они наркотиками? Наверняка. Особенно если считать наркотиком дешёвое пиво. На днях я присмотрелся в одном таком подвальчике к помидорам, на диво для майских праздников недурным. «Из Азербайджана или из Армении?» — спросил я у молодого продавца, скорее всего таджика. «Кто? Я?» — испуганно встрепенулся он. «Да нет, помидоры; откуда ты, мне без разницы». Помидоры, впрочем, оказались турецкими, и брать их я не стал, отправившись вместо этого в соседний подвал: молодые люди славянской наружности держат там тоже по нынешним временам недурной виски-бар.

2006

Пушкинское замечание о том, что, окажись у нас упразднена предварительная цензура, первым делом напечатают сочинения Ивана Баркова, носит, как многое у поэта, довольно противоречивый характер. С одной стороны, Пушкин — автор нескольких срамных стихотворений и приписываемой ему серьёзными по самоощущению исследователями поэмы «Тень Баркова» — вроде бы заранее потирает руки. С другой, загодя негодует: вот, мол, до какого безобразия не нам, так потомкам нашим суждено дожить! А «личный цензор» самого Пушкина — суровый, но справедливый самодержец… Есть, однако, третий и в известном смысле объединяющий два первых аспект широко растиражированного, но плохо проанализированного пушкинского высказывания: политическое вольнодумство идёт в России рука об руку с вольнодумством, так сказать, эротическим, разве что неизменно отставая на полшага; стилистические разногласия с властью оказываются не то чтобы главенствующими, но, несомненно, упреждающими: раз я не могу говорить что угодно, то рано или поздно начну говорить как угодно — и мало в этом случае не покажется никому! Политическим вольнодумцем «вечный студент» Иван Семёнович Барков (1732–1768) не был, а политическим провидцем — пожалуй. Некий царь (матерное имя опускаю) намеревается предать родного брата (матерное имя опускаю) лютой казни (непристойный характер казни опускаю; заинтересовавшийся может заглянуть в пухлый том «Полного собрания стихотворений», вышедший в «Новой библиотеке поэта» в нынешнем году, или в повесть Андрея Платонова «Епифанские шлюзы», в финале которой несчастного заморского инженеришку по приказу Петра Великого казнят тем же опущенным нами способом смертоносного «опущения», или перечитать тюремные письма нефтяного олигарха). Что смущает русского деспота? Единственно — реакция зарубежной либеральной общественности! То ли в ВТО не примут, то ли в ЕЭС. Впрочем, царь из силовиков (брата он полонил в честном бою), поколебавшись, остаётся непреклонен:

Елдак уже вздрочен, готовь ты свою жопу, Пусть варварством я сим и удивлю Европу.

Классическая рифма, подхваченная тем же Пушкиным («На удивленье всей Европы поставлены четыре…» — о клодтовских конях на Аничковом мосту) и приобретшая впоследствии универсальный характер, использована здесь впервые — и с не превзойдённой до сих пор политической остротой! Цитировать Баркова трудно, хотя и хочется. Печатать до недавнего времени было ещё труднее. Фанатичный поклонник поэта покойный профессор Г. П. Макогоненко ухитрился опубликовать одно матерное стихотворение в двухтомной антологии «Поэты XVIII века» (тоже в «Библиотеке поэта», правда в старой, ещё советской), да и то — заменив целые строфы сплошными отточиями. Ходят слухи, что и рецензируемую книгу готовили чуть ли не подпольно — во всяком случае, главный редактор «НБП» А. С. Кушнер узнал о ней лишь по выходе в свет. Хотя и сам не чужд некоторого эротоманства — но уж никак не вольнодумства! Зато составитель тома Валерий Сажин порезвился на славу. Не зря же о нём самом ходит вполне барковская эпиграмма: «Метит стрелы в Сажина юноша-Эрот: сколько в сфинктер всажено, столько же и в рот!» Означенный Сажин написал к тому прекрасную вступительную статью и подготовил вполне научные примечания. Особенно хорош «Словарь устаревших и малоупотребительных слов», жаль только, что он не дополнен также устаревшей или малоупотребительной обсценной лексикой. Конечно, сакраментальные слова на «х», на «п», на «м» и тем более на «б» у всех на устах (а значит, и на слуху), но как быть с секелем, с удом, с шелупиной, с шентей, с щурупом (через букву «щи»), с плешью, с махоней и так далее? Как без словаря — или без поллитры — разобраться со смыслом такого, например, красавицыного сетования:

Но, ах! Какой злой рок меня тогда постигнет, Как он свой долгий шест в меня поглубже вдвигнет! Каким меня тогда ударом поразит, Как скало он своё претолстое ввалит! Со страху вся дрожит в махоне щекоталка…

И скало, и щекоталка в «Словаре», кстати, тоже отсутствуют. Есть, правда, пядень, сбиль, сип, сырть, шпынь и многое другое, но эти совы не совсем то, чем кажутся. Хирагра, например, — это ломота в костях рук и пальцев. «Подагра» от слова «хирург»? Или от слова «виагра»? Ну, мин херц Сажин, как скажете!..Поэты (и драматурги) — похабники завелись в начале Нового времени чуть ли не по всей Европе: Скаррон — во Франции, Бредеро — в Голландии, лорд Рочестер — в Англии и т. д., так что Барков не исключение из общего правила. Исключение — русский мат, про который сказано: мы им не ругаемся, мы на нём разговариваем. Исключение — российская жизнь, при которой и про которую разговаривать хочется только матом. Барков сообразил, что и писать про неё можно (а значит, нужно) матом, придерживаясь, однако же, во всех остальных отношениях высокого штиля. На дворе стоял классицизм — и Барков был классицистом, правда классицистом матерным. И опять же — политика и стилистика. Середина осьмнадцатого столетия. Дворян то ли порют, то ли уже перестали, но в темницу бросают и лютой казнью казнят по первому подозрению. И пусть наветчику полагается первый кнут, это его пугает, но не останавливает. А разврат (кроме эксклюзивно омерзительных случаев) ненаказуем. А разговоры о разврате — тем более. Ну, тогда уж и стихи о разврате… Матерные стихи… Матерные стихи можно сочинять и на политическую тему, но тут, скорее всего, накажут. Вспомним, как Пушкин унизительно отпирался от авторства кощунственной (а значит, и антигосударственной) «Гаврилиады»! Побаивался, понятно, и Иван Семёнович (не путать с Александром Семёновичем, который на самом деле Соломонович) и оттого пил горькую. И ходил в присутствие — пока не выгнали. И сочинял официозное, и переводил с латинского — и то и другое без ощутимого успеха. В случае с немецким романтиком Э. Т. А. Гофманом принято говорить о двоемирии. Деятельный чиновник-аккуратист днём, едва дождавшись вечера, он отправлялся в кабак и в бордель, а ночью сопоставлял «два мира» в гротескной прозе. Но то, что немцу здорово, русскому сулит суму или тюрьму. Тюрьмы Барков избежал — чего не скажешь о многих других стилистических диссидентах. Цензуру отменили, Баркова напечатали, и мир не перевернулся. Даже «Идущие вместе» не отловили издателя и не навешали ему п. здюлей. Тираж в 2000 экземпляров скорее академичен. Время, пожалуй, учредить Барковскую премию и для начала присудить её Кахе Бендукидзе и Филиппу Киркорову. И — за выслугу лет и по совокупности — Черномырдину. Потому что стилистические разногласия неумолимо перерастают в политические. И, разумеется, наоборот.

2004

Читатель не понял бы меня, промолчи я о главном блокбастере нынешнего лета (и всего российского кино по сей день), о чемпионе проката, о детище и любимце Первого, который всегда Первый, о нашем ответе победоносным хоббитам, амбивалентным американским оборотням, японским «Звонкам» и даже, страшно сказать, самому товарищу Тарантино. Публика валит в кинозалы со спецэффектами, критика (надо полагать, купленная) хвалит, программа «Время» рапортует о победоносной поступи «Ночного дозора» по градам и весям. Хитроумные прокатчики пошли даже на неслыханный шаг, выпустив лицензионный DVD «для бедных» по рекомендованной цене не выше 150 рублей, продающийся, например, в нашем городе всего за сотню. Правда, «не для продажи на территории Москвы», в которой (и в небе над которой) разворачивается действие в фильме. Пусть богатенькие столичные буратины — вампиры они или ещё не вполне — раскошеливаются по полной программе! Одновременно выброшены в продажу и допечатки книг фантаста Лукьяненко — начиная, естественно, с одноимённой. Критика (надо полагать, купленная) утверждает, будто, не прочитав романа, и в фильме «Ночной дозор» ничего не поймёшь. Ну, не знаю. Понимать — или не понимать — там особо нечего. А с другой стороны, Лукьяненко читают в основном двенадцатилетние мальчики, а мне на момент рождения этого (судя по всему, великого) писателя стукнуло уже двадцать три. Поэтому Лукьяненко я не читал. Да что ж, я других не читал? — сказано у Булгакова. И в другом произведении: Никогда не читайте их за обедом. Других нет? Вот и никаких не читайте! Отечественная фантастика — дурной сон словесности. Или, цитируя Шекспира, история, рассказанная идиотом с шумом и яростью. И идиота этого вы наверняка знаете: он наш земляк. И его бесчисленных учеников знаете тоже. Лукьяненко (хоть он и москвич) как раз один из них — и, получается, самый лучший. Алексей Герман-старший (ведь есть ещё младший — автор неприлично нашумевшей кинокартины «Друзья сожгли чужую хату») который год снимает или уже не снимает ленту «Трудно быть богом» по одноимённой повести братьев Стругацких и с заматеревшим Цыплёнком в главной роли. Несколько лет назад, при получении высокой награды, Герман-старший бесстрашно лизнул президента Путина: я, мол, снимаю кино про вас! То есть про то, как трудно президенту в одиночку переделывать нас — закосневших в дикости и в невежестве коренных насельников планеты Земля, аборигенов и автохтонов. Правда, Дон Румата, он же Цыплёнок, лишь на первый взгляд суетится и бесится в одиночку, тогда как на самом деле за ним стоят могущественные космические спецслужбы. То есть, лизнув Путина, Герман одновременно показал ему эзопов язык. Вот только фильма не снял.

А снял — и, похоже, именно то, что хотелось снять липовому режиссёру Герману, — клиповый режиссёр Бекмамбетов. Про то, как трудно быть богом. А поскольку боги (они же Иные, они же воины Света и воины Тьмы, почти как у Саши Секацкого, который, к счастью, не кинорежиссёр, а философ) у Бекмамбетова, борясь друг с дружкой, время от времени срываются на звериный вой, ведь они испытывают нечеловеческие муки и делают над собой нечеловеческие усилия («Коза закричала нечеловеческим голосом» — старая переводческая шутка, использованная некогда в кинокомедии «Осенний марафон»), то и название недоснятой Германом ленты «ТРУДНО БЫТЬ БОГОМ» вполне поддаётся постмодернистскому переосмыслению: «ТРУДНО ВЫТЬ БОГОМ», — утверждает автор «Ночного дозора» всей мощью современной кинематографической палитры, краски которой разведены, естественно, палёной водкой. Так или иначе, Герман не снял, а Бекмамбетов снял. Снял именно и точно то, что хотелось снять Герману. Снял вместо Германа. И тому остаётся лишь зажарить и съесть своего незадачливого Цыплёнка. Во всяком случае, персонажи «Ночного дозора» обошлись бы с ним именно так. Исхожу из предположения, что читатель фильм уже посмотрел. И только для самых ленивых привожу аннотацию с обложки сторублёвого DVD: «Все знают, что на ночных улицах опасно. Но в данном случае речь идёт не о преступниках и маньяках. Когда наступает ночь и силы зла властвуют безраздельно, там действуют те, с кем не встретишься днём, — тёмные маги, вампиры и прочая нечисть. Их сила велика, и с ними нельзя справиться обычным оружием. Но по следу „ночных охотников“ идут те, кто веками сражается с порождениями сумрака и побеждает их, неукоснительно соблюдая при этом Договор, заключённый тысячелетия тому назад между Светлыми и Тёмными… Имя им — Ночной дозор».То есть, прошу прощения, фильм перед нами РЕЛИГИОЗНЫЙ. В христианстве идея вечной борьбы (на равных) между Добром и Злом называется манихейством. Христианству на Ближнем Востоке предшествовал зороастризм, в котором борьба на равных Добра и Зла является символом веры. И «Ночной дозор» это вам не какой-нибудь «Другой мир», в котором вампиры, сами не зная зачем, перетирают вопросы с оборотнями: вдохновлённый прозой великого писателя Лукьяненко великий режиссёр Бекмамбетов снял фильм ЗОРОАСТРИЙСКИЙ! И заявил об этом прямо на обложке лицензионного DVD: «Данный фильм одобрен к распространению, как способствующий делу Тьмы… Данный фильм одобрен к распространению, как способствующий делу Света…» Особенно хорош первый постулат — в сочетании с десятимиллионной и более того аудиторией и в стране, в которой православие разве что не провозглашено государственной религией! Чуть отвлекусь в сторону — в художественном плане «Ночной дозор» скорее хорош: и отличный изобразительный ряд, и трюки, и спецэффекты, и образ нищей, убогой, пьяной и обдолбанной страны — той самой, в которой монетизируют льготы, и за которую — ради вящего воздействия — выдают зажравшуюся Москву; неожиданно милые в роли профессиональных упырей актёры Хабенский и (в эпизоде) Золотухин. Те же упыри в средневековых доспехах — прямиком из картины Германа! Забавная, по-стругацки дурацкая, организация светлых магов «Горсвет»; сова, оборачивающаяся голой девицей и тут же выслушивающая по своему адресу: «Чудо в перьях!» Волчищи позорные и волчищи дозорные. Ангелы, бесы; очередной ребёнок Розмари, за душу которого разворачивается Всемосковская вампирическая война; нескрываемая реклама товаров народного потребления; киноцитаты из Хичкока и Гайдая, Копполы и Карпентера… И конечно, православное духовенство молчит правильно, а вовсе не потому, что, подобно кинокритике, прикуплено: зороастризм здесь столь же потешного свойства, как, допустим, католицизм в уже не столь знаменитом у нас «Изгоняющем дьявола»…

И всё же, напомню, фильм спродюсирован, разрекламирован и донесен до сознания десятков миллионов Первым каналом, основная задача которого заключается в ежевечерней промывке мозгов. Что промывает «Ночной дозор» свиной и как бы человеческой кровью, как раз понятно — мозги. Остаётся разобраться в том, зачем (или во имя чего) он это делает.

В деидеологизированной и лишь внешне воцерковленной стране при помощи и содействии (не говоря уж о деньгах) Первого канала нам показывают некую борьбу Добра со Злом, пытаясь придать ей, помимо несомненной занимательности, сакральный смысл. Причём — для правдоподобия — изображают белых магов едва ли не столь же отвратительными, как чёрные. И оставляют за силами Тьмы победу на — разумеется, промежуточном — финише (потому что будут сиквелы, и Добро в конечном счёте восторжествует). Зачем это делается?

Нас в очередной раз пытаются оболванить, причём двояко. Во-первых, заставить основные массы населения почувствовать себя всего лишь пассивными и бессильными зрителями борьбы ИНЫХ с ИНЫМИ же, разворачивающейся на экране.

А во-вторых, приучить к ложно-альтернативному выбору, который нужно будет сделать в критический момент. За кого ты, приятель, за белых или за красных? За «сук» или за «воров»? За Ельцина или за Зюганова? За «олигархов» или за «силовиков»? Ведь они борются за тебя, и терпят нечеловеческие муки, а привилегии — тоже нечеловеческие — их не радуют, — и своя правда есть у Ночного дозора, и своя — у Дневного, но ведь понятно, что Ночной дозор в конце концов непременно окажется в некоторой мере правее…