Чтение онлайн

В 1937 г. на горе Эттерсберг, в 8 км от Веймара, был сооружен концентрационный лагерь Бухенвальд. Цинизм нацистов выразился в том, что концлагерь создали на месте рощи, дубы и буки которой не раз привлекали сюда Иоганна Вольфганга Гёте [237] . 14 августа был повешен первый заключенный Бухенвальда — рабочий из Альтоны, 23-летний Герман Кемпек. В феврале 1938 г. в так называемом бункере лагерной администрацией созданы камера пыток и помещение для расстрелов. С лета 1940 начал работу крематорий. В сентябре 1941 г. вблизи лагеря расстреляны первые советские военнопленные. По приблизительным подсчетам, эсэсовцами здесь было уничтожено около 8 тысяч бойцов и командиров Красной армии. Начиная с января 1942 г. проводились медицинские опыты над узниками. Недалеко от Бухенвальда строился подземный рабочий лагерь Дора, в котором изготовлялись ракеты фау-2. Из 238 380 заключенных, прошедших через Бухенвальд со дня его основания, 56 549 умерли или были убиты.

11 апреля 1945 г., когда к территории лагеря приблизились американские войска, в Бухенвальде произошло вооруженное выступление заключенных, которые передали в радиоэфир сигнал SOS. Когда американские танки подошли к лагерю, он находился в руках политических узников, прежде всего коммунистов во главе с Интернациональным лагерным комитетом [238] .

19 апреля там, где ранее находился лагерный аппельплац, был открыт временный, сооруженный из дерева, памятник жертвам Бухенвальда. Состоялось торжественное шествие 20 тысяч бывших Заключенных, к памятнику были возложены многочисленные венки из еловых ветвей. Тогда же была принята широко известная впоследствии клятва выживших мучеников Бухенвальда: «Наш лозунг — окончательный разгром нацизма. Наш идеал — строительство нового общества, общества мира и свободы» [239] .

Освобожденные узники настойчиво призывали сохранить память о лагере смерти. Одно из таких требований относится к июлю 1945 г.: «Концлагерь должен быть сохранен в неприкосновенности — как вечное предупреждение всем нациям. Таково желание бывших заключенных» [240] . Однако в августе 1945 г. по приказу советской военной администрации начал действовать «спецлагерь НКВД № 2». В тех же бараках и за той же колючей проволокой находились теперь пособники нацистов, немцы, не прошедшие процедуру денацификации или подозреваемые в преступлениях против Красной армии. Такой была обычная практика оккупационных властей: в американской зоне действовал аналогичный лагерь на территории Дахау. Спецлагерь на горе Эттерсберг просуществовал до апреля 1950 г. Через него прошли около 28 тысяч немецких граждан, около 7 тысяч из них умерли. Их могилы смешались с могилами заключенных нацистского лагеря. Митинги, организованные в честь освобождения Бухенвальда, проходили, как правило, в Веймаре. Там же усилиями Объединения лиц, преследовавшихся при нацизме было сооружено несколько временных памятников.

В декабре 1949 г. земельная организация ОДНИ Тюрингии обратилась к премьер-министру ГДР Отто Гротеволю с просьбой выделить средства для строительства памятника и музейного центра на горе Эттерсберг, который «должен приобрести международное значение». 4 апреля 1950 г. правительство республики приняло соответствующее решение — с учетом предстоящей ликвидации советского спецлагеря. В сентябре 1951 г. в рамках ОЛНП образовалась «комиссия по планированию мемориалов» [241] . 2 ноября Гротеволю были переданы сформулированные комиссией предложения о создании мемориальных центров в Бухенвальде, Равенсбрюке, Заксенхаузене [242] .

Едва начатая работа была остановлена в связи с тотальным сносом бараков, сторожевых вышек и заравниванием могильных рвов, а в большей степени в связи с арестами или снятием с партийных и государственных постов бывших активистов антифашистского подполья Бухенвальда. Были осуждены к разным срокам тюремного заключения участники бухенвальдского подполья коммунисты Эрнст Буссе и Гарри Кун. Под следствием долгое время находились бывший председатель Интернационального лагерного комитета Вальтер Бартель, его соратник Роберт Зиверт. Партийное руководство явно опасалось их смелости и самостоятельности. Имя Бартеля исчезло из музейной экспозиции [243] . В стойкости и мужестве профессора Бартеля я смог убедиться, будучи его аспирантом в Берлинском университете имени Гумбольдта [244] .

В феврале — марте 1953 г. по решению ЦК СЕПГ было распущено Объединение лиц, преследовавшихся при нацизме, а его функции переданы Комитету участников Сопротивления, не имевшему ни внятных полномочий, ни индивидуального членства. Возможности реализации инициатив ветеранов-антифашистов были резко ограничены.

23 июля 1953 г. ЦК СЕПГ принял решение о создании постоянной музейной экспозиции на территории бывшего концлагеря по примеру уже действующих мемориальных центров в Освенциме (Польша) и Терезиенштадте (Чехословакия). Экспозицию следовало посвятить не истории Бухенвальда, но исключительно «антифашистскому движению Сопротивления и борьбе Эрнста Тельмана», деятельности КПГ как «руководящей силы Сопротивления» [245] . 18 августа 1954 г. на горе Эттерсберг, в уцелевшем крематории, в бывшем пищеблоке и в зданиях, примыкавших к лагерным воротам, была торжественно открыта экспозиция, посвященная почти исключительно деятельности Тельмана и истории КПГ в 1918–1945 гг. Бухенвальд, согласно официальной версии, должен был стать символом памяти о мученичестве коммунистов и о застреленном во дворе крематория 18 августа 1944 г. вожде КПГ [246] .

Руководство ГДР заботила не столько память о концлагере, сколько использование этой памяти для пропагандистского самоутверждения и противостояния тому, что именовалось «фашизацией Западной Германии» [247] . Число посетителей музейного центра в Бухенвальде неуклонно росло: в 1955 г. их число составило 174 585, в 1957 г. — 179 845, из них 4700 граждан ФРГ и 27 450 иностранцев [248] .

14 декабря 1951 г. правительство ГДР объявило конкурс на проект сооружения мемориального комплекса на горе Эттерсберг [249] и председателем жюри назначило премьер-министра Отто Гротеволя. Предложения бывших узников Бухенвальда о привлечении к участию в конкурсе иностранных деятелей искусства были отвергнуты [250] . В ходе обсуждения представленных проектов не раз высказывались мнения, далеко выходившие за рамки эстетических требований и предписанных сверху стандартно-избирательных представлений о том, что необходимо помнить, а что позабыть. Участник антигитлеровского подполья католический священник Карл Фишер резко возражал против уничтожения подлинных свидетельств нацистского варварства. «Было бы куда лучше, — писал он, — сохранить эти памятники варварства, чтобы не исчезла разделительная черта между нами и прежними сторонниками нацизма» [251] . Известный функционер СЕПГ Вильгельм Гирнус, бывший узник Заксенхаузена, внесший значительный вклад в культурное развитие ГДР, явно вопреки официальной линии партии протестовал против того, чтобы памятник был посвящен исключительно памяти героев-антифашистов: «Типично германская ситуация состояла в том, что немецкий народ не боролся против фашизма» [252] . На сохранении бараков, которые еще не были снесены, настаивали приезжавшие в ГДР из стран Западной Европы бывшие узники лагеря [253] . Но воля партийного руководства оставалась неизменной: «Всё разрушить, поставить под охрану, посадить деревья» [254] .

28 марта 1952 г. были объявлены победители первого этапа конкурса: коллектив, в который вошли скульптор Фриц Кремер, поэт и драматург Бертольт Брехт и архитектор Рейнгольд Лингнер, а также группа молодых зодчих (именовавшая себя «бригадой имени Макаренко») [255] . Был объявлен сбор добровольных пожертвований на сооружение мемориала. В течение 6 лет на горе Эттерсберг шли масштабные строительные работы. Первоначальный проект мемориального комплекса несколько раз менялся — преимущественно по идеологическим соображениям. Состав скульптурной группы, в которую первоначально входили 5 фигур, был увеличен до 11. И хотя в композицию были включены изображения «циника» и «сомневающегося», остальные изваяния должны были отражать предписанную сверху победу немецкого Сопротивления над нацистской диктатурой: «несущий знамя», «присягающий», «узник с винтовкой в руках»… Впоследствии выдающийся мастер горько сожалел, что его работа несла в себе черты политической ангажированности [256] . И все же Бухенвальдский мемориал и особенно сам памятник в определенной степени следовали традициям немецкого экспрессионизма и не во всем соответствовали тогдашним советским канонам. Авторам проекта и строителям мемориального комплекса, несомненно, удалось добиться единства архитектурного и скульптурного решений [257] .

Никогда не забуду, как (по приглашению на время «прощенного» властью Вальтера Бартеля) пройдя сквозь лагерные ворота с издевательской надписью Jedem das Seine («Каждому свое»), я шел вдоль семи пилонов с барельефами из истории Бухенвальда, на каждом из которых поэтические семистрочия Иоганнеса Бехера. (Первоначально автором надписей должен был стать Бертольт Брехт, но этому помешали его болезнь и смерть.) Далее мой путь лежал мимо трех огромных воронок — братских захоронений, через «улицу наций», мимо восемнадцати стел с названиями стран, чьи граждане погребены в этих могилах. И далее — вверх по лестнице к бронзовой скульптурной группе Фрица Кремера, резко выделяющейся на фоне башни с колоколом, о котором сложена песня Вано Мурадели на слова Александра Соболева:

Отто Гротеволь, выступая на открытии мемориала, сказал: «День 14 сентября должен стать не только днем памяти о времени преступной нацистской диктатуры, не только днем памяти о наших павших героях, но он должен стать днем предостережения. Наш долг — не прекращать борьбу против бесчеловечности, пока не будут навсегда устранены любые формы фашизма во всем мире» [258] . И та же законная гордость прозвучала в словах Александра Абуша: «Только в таком государстве, как наше, могут быть сооружены памятники, посвященные чести и славе павших героев и миллионов жертв гитлеризма» [259] .

Музейный комплекс в Бухенвальде, явившийся воплощением антифашистского гуманного импульса, который отнюдь не сводился к девальвированной традиции, директивам сверху, стал первым на территории послевоенной Германии памятником жертвам и героям ушедшей эпохи. Ганс Моммзен сказал о том, о чем на берегах Рейна не принято было говорить: «В ФРГ вообще бы не сумели открыть соответствующие экспозиции, если бы, к счастью, этого не сделала ГДР. Именно после этого западные немцы начали обустраивать Берген-Бельзен и Дахау» [260] .