Чтение онлайн

В 1995–1999 гг. на улицах и на площадях трех десятков немецких городов можно было наблюдать одну и ту же картину — очередь у входа в здание, где размещена документальная выставка, название которой обозначено на заметном издалека щите с непривычными для ФРГ словами: «Война на уничтожение. Преступления вермахта в 1941–1944 гг.».

«Война на уничтожение»… Формула едва ли не шокирующая: о бедах, причиненных немцами народам Советского Союза, о целях и методах гитлеровской агрессии против нашей страны в сегодняшней Германии пишут и говорят не очень охотно и, как правило, применяя иную лексику. В ходу, например, словосочетание «война на Востоке» — никого вроде бы не задевающее, но несущее столь же определенный идеологический заряд, как и конструкция «война двух диктатур».

Передвижная документальная экспозиция о преступлениях вермахта была подготовлена Гамбургским институтом социальных исследований. Идея экспозиции неразрывно связана с деятельностью директора института Яна Филиппа Реемтсмы, получившего миллионное наследство, — ученого, человека независимых суждений. Институт был основан в 1984 г. как частный научный центр. Он располагает первоклассной библиотекой, архивом, издательством, выпускает собственный журнал, серии книг и брошюр. Программа института, если ее сформулировать коротко, состоит в исследовании феномена современной цивилизации методами синтеза современных наук: социологии, политологии, истории, культурологии.

Душой выставки, ее непосредственным организатором был Ханнес Геер, сторонник левых убеждений, активный участник студенческих выступлений 1968 г. Он, в отличие от иных тогдашних молодежных лидеров, сохранил мятежный дух и независимость суждений. «Я стремлюсь, — говорил мне Геер, — не к тому, чтобы выносить приговор, но к тому, чтобы изучить, как и почему происходили трагические события. Нужно помешать их повторению».

Для реализации проекта был сформирован международный коллектив ученых — 29 авторов из 6 стран (ФРГ, Великобритания, США, Израиль, Австрия, Латвия; увы, для участия в проекте не были привлечены российские историки). Исследователи опирались на принципиально новую источниковую базу: документы были извлечены из фондов государственного военного архива ФРГ во Фрайбурге, часть анализируемых и опубликованных учеными материалов обнаружена Ханнесом Геером и его коллегами в архивах Москвы, Подольска, Минска, Риги и других городов бывшего СССР. Без новых отношений между Германией и Россией, без перехода наших архивохранилищ (хотя бы частично) к режиму открытости был бы, очевидно, невозможен нынешний высокий уровень исследований немецких ученых об агрессии Третьего рейха против СССР. Итогом реализации проекта стали не только экспозиция, но и выпущенный в 1995 г. под редакцией Ханнеса Геера и Клауса Наумана сборник «Война на уничтожение» [888] объемом около 700 страниц.

Выставка — это только верхушка айсберга, только часть фундаментального исследовательского проекта «Вермахт и нацистские преступления». Задачи научного проекта были определены следующим образом:

— дать последовательно научную трактовку комплекса «вермахт — нацистская система — война на уничтожение», раскрыть активную роль командования немецких вооруженных сил в утверждении на оккупированных территориях Европы, прежде всего Советского Союза, «системы разбоя, террора и опустошения»;

— показать, что преступления, совершенные солдатами, офицерами и генералами вермахта, отражали «общий процесс социальной варваризации» в национал-социалистической Германии;

— выяснить причины вытеснения преступлений вермахта из социальной памяти ФРГ, реконструировать «психограмму коллективной интерпретации прошлого», изучить факторы, приведшие к стабильности «мифа о неполитическом вермахте», к формированию в западногерманской историографии «шкалы стереотипов — от утверждений о бессилии вермахта и превращении его в жертву режима до трактовки его действий как “оборонительной битвы” на Востоке» [889] .

Почему осью дискуссии о нацистском режиме оказалась именно проблема «вермахт и военные преступления»? Может быть, такой поворот дискуссии в ФРГ не очень понятен нашим соотечественникам: ведь для жертв развязанной немцами войны на уничтожение не имело значения, являлись ли их палачами военнослужащие вермахта, СС, айнзацгрупп, полиции или других формирований. Все они были на одно лицо — немцы, фашисты, напавшие на страну, убивавшие ее жителей, уничтожавшие города и села.

Германское общество явно не было готово к восприятию тех, говоря словами Льва Толстого, «злых истин, которые, бессознательно таясь в душе каждого, не должны быть высказываемы» [890] . В социальном сознании Федеративной Республики доминировало представление о том, что вермахт вел против Советского Союза «чистую войну», которая не вступала в противоречие с международными правовыми нормами. Что же касалось очевидных преступлений на оккупированных территориях СССР, то они привычно относились на счет нацистских карательных формирований. Вина за агрессию и ее провал перекладывалась на фюрера, криминальные акции объявлялись привилегией «грязных СС», а вермахт именовался высокопрофессиональной армией с незапятнанной репутацией. Одна из западногерманских газет констатировала: «Вермахт и нацистское государство, война и Холокост, железный крест и свастика — эти понятия тщательно отделяются друг от друга в подсознании нации» [891] . Опровергая аргументы апологетической историографии, Вольфрам Ветте указывает: все «преступные приказы», связанные с нападением на СССР, были разработаны «не какими-то нацистами, находившимися вне рядов вермахта, но офицерами в органах высшего военного командования» [892] .

Для историков, для общественного мнения обращение к криминальной роли вермахта играет особую роль. Парадоксальный аспект ожесточенных дебатов вокруг выставки состоит в следующем: базовые факты, которые легли в основу экспозиции, были известны и опубликованы в трудах немецких историков, но нежелательные реалии просто не воспринимались общественным мнением. Очевидно, дело было не в уровне исторических изысканий, а в уровне исторического сознания германского общества. Можно полностью присоединиться к тезису Ральфа Джордано: «Прорыв к публичной дискуссии и снятие многих табу потребовали времени, равного жизни двух поколений» [893] .

«Военно-историческая наука, — отметил Норберт Фрай, — уже в 60-е годы нанесла удар по легенде о “чистом вермахте”, возникшей в качестве ответа на Нюрнбергский процесс. Но результаты научных изысканий долгое время не воздействовали на социальное сознание, и только теперь, спустя полвека после окончания войны, пришел час для реализации проекта Института социальных исследований». Выставка, по убеждению Фрая, «повернула германское общество лицом к теме, которую историческая наука слишком долго разрабатывала с большой оглядкой». Историк обратил внимание на «диалектику вытеснения из социальной памяти преступлений нацистского режима и формирования реальных представлений о злодеяниях национал-социализма» [894] .

Прежние разоблачения, касавшиеся преступной роли промышленников, финансистов, дипломатов, юристов и других представителей немецкой элиты в 1933–1945 гг., относились к ограниченному числу лиц и профессиональных групп. Должно было пройти пол века, чтобы германское общество начало воспринимать обвинения, относящиеся к военнослужащим вермахта. Через ряды нацистских вооруженных сил прошли 18–19 млн немцев, и вопрос о соучастии военнослужащих в преступлениях затрагивал практически каждую немецкую семью. Речь шла не о каких-то абстрактных преступлениях, а о преступлениях отцов и дедов большинства граждан ФРГ. Организаторы выставки «Война на уничтожение» шли на риск, понимая, что их проект «вскрывает старые раны и старые могилы». Они хорошо знали, что «при обсуждении темы “вермахт и преступления” немедленно вспыхнет пламя спора» [895] . Они предполагали, что результаты их работы станут предметом жестких дискуссий и в историческом цехе, и в обществе, поскольку правда о преступных деяниях вермахта в оккупированных районах СССР прямо связана с категориями национальной ответственности и национальной вины.

Сотрудниками института были найдены новые, нетрадиционные ракурсы в освещении характера нацистского оккупационного режима на советской территории. Геер и его коллеги использовали кинематографический прием, выхватывая из кровавой истории «нового порядка» отдельные «кадры»: варварские деяния 6-й германской армии на ее пути от западной границы Украины до Сталинграда; охота за людьми с целью их угона в Германию; так называемые антипартизанские акции в Белоруссии.

Общее число посетителей выставки составило около 860 тысяч человек. Но в поле ее воздействия оказалось втянуто значительно больше граждан ФРГ: необходимо учесть многочисленные лекции, телепередачи, встречи с политическими деятелями и учеными, дебаты в бундестаге и региональных парламентах, в местных собраниях депутатов; издано более двух десятков книг, посвященных дискуссиям вокруг экспозиции [896] .

…В центре выставочного зала — крупный макет Железного креста — военного ордена, ставшего традиционным символом прусской, а затем и германской армии. На четырех оконечностях креста фотографии и документы. Заметные уже от входа надписи: «Преступления как повседневность», «Преступные приказы верховного командования», «Преступные приказы армейских и дивизионных командиров», «Язык насилия». И фотографии, сотни неотретушированных любительских снимков, сделанных немецкими солдатами или офицерами «на память». «Сюжеты одни и те же: телеги с останками советских пленных, рвы с телами расстрелянных, горящие русские деревни, массовые казни на городских площадях, эшафоты, окруженные солдатами — и напуганными, и ухмыляющимися, палачи и их добровольные помощники, самодовольно позирующие на фоне трупов… В каком бы городе ни была размещена выставка, непременно развертывались дискуссии, которые принимали, как правило, форму полемики представителей разных поколений. В июне 1998 г. в Касселе (земля Гессен) мне довелось быть свидетелем жарких дебатов у выставочных стендов. Залы, предоставленные для ежедневных докладов и круглых столов о преступлениях вермахта, были постоянно полны, неподдельным был интерес слушателей. Безусловно, прав был ветеран Второй мировой войны, депутат бундестага граф Генрих фон Айнзидель, сравнивавший воздействие выставки на общество с «целительным шоком» [897] .