Чтение онлайн

В открытом письме Брошата (который был уже смертельно болен) историкам ГДР от 5 апреля 1989 г. говорилось: «Я уверен, что вынужденный отказ от сотрудничества в равной мере задевает и вас, и нас». Он выражал сожаление в том, что восточногерманские историки «проявили малодушие и отделались благоразумным молчанием». Брошат пожелал им на будущее «быть более мужественными и не уклоняться от защиты своих убеждений». Последние слова письма были такими: «Мы расстаемся с чувством, в котором не только тревожное и гневное разочарование, но и надежда. Еще не вечер!» [768] . Быстрее, чем этого ждал Брошат, произошло крушение партийного контроля над исторической наукой ГДР. Прекратила существование и Германская Демократическая Республика…

Глубокие противоречия общественно-политической системы ГДР, ее падение неразрывно связаны с эрозией антифашистского сознания в Германской Демократической Республике. К сожалению, на Востоке Германии был исчерпан первоначальный импульс извлечения уроков из прошлого, неразрывно связанный с заветами борцов Сопротивления, с благотворным воздействием романов Анны Зегерс и Ганса Фаллады, драм Бертольта Брехта и Фридриха Вольфа. Потускнели антифашистские идеалы, вдохновлявшие некогда создателей и посетителей мемориальных центров в Бухенвальде, Заксенхаузене, Равенсбрюке.

Петер Бендер не без горечи констатировал: «ГДР начинала с большим размахом, с привлечением многих сил. И ее образ выглядел куда лучше, чем образ западногерманского государства. Но антифашизм ГДР со временем поблек, приобретя черты догматизации, героизации и ритуализации» [769] .

Уже в течение многих лет в немецкой политической и научной прессе идут дискуссии о роли и характере антифашизма в ГДР, который обычно именуется «приказным», «принудительным», «административным», «пропагандистским». Эпитеты такого рода во многом справедливы, особенно применительно к последней фазе развития страны.

Буквально накануне падения Берлинской стены на страницах ведущего идеологического журнала СЕПГ был опубликован рапорт, из которого явствовало, что в течение 1988 г. было проведено 36 тысяч «антифашистских мероприятий», в которых участвовало более 1,6 млн юношей и девушек [770] . Какой характер носили эти «мероприятия»? Перед нами свидетельства школьников Тюрингии о посещениях мемориала в Бухенвальде: «Это было связано с вступлением в Союз свободной немецкой молодежи. Нас вызывали по одному, мы называли свое имя, нам вручали билеты ССНМ. Для 90 процентов ребят из моего класса это было обязаловкой. Мы быстрым шагом промаршировали через территорию лагеря, смотря по сторонам»; «Дело заключалось не столько в Бухенвальде, сколько во вступлении в ССНМ. Нам выдали там голубые форменные рубашки, которыми мы очень гордились. Мы чувствовали себя повзрослевшими» [771] .

Власти, а вместе с ними и ученые предпочитали не замечать регресса в общественном сознании, роста неонацистских настроений среди молодежи ГДР. На последнем конгрессе историков ГДР (февраль 1989 г.) тревогу по этому поводу выразил не представитель академического цеха, а журналист Франк Шуман: «Юноши и девушки посещают антифашистские мемориалы, они регулярно участвуют в антифашистских митингах, но как их готовят к этому? Не выродились ли такие экскурсии в ритуальные обязательные мероприятия, которые только потому и проводятся, что они предписаны учебным планом или календарем знаменательных дат?» Шуман привел выдержки из полученного им письма: «Почему наши деды и отцы стали сторонниками бесчеловечности? Они жили и живут здесь как граждане социалистического государства, но почему они так мало рассказывают о прошлом, которое они несут в себе? Они молчат о чем-то важном, они вытесняют это из сознания. Но почему мы не задаем вопросов? Почему мы удовлетворены тем, что нас кормят бесстрастными, упрощенными фразами, которые являются лишь формой умолчания? Пожалуй, это замалчивание правды, этот непреодоленный груз, прорастает в нас самих?» [772] .

Характерны относящиеся к 1990 г. признания ученых Германской Демократической Республики. Рольф Рихтер назвал историю антифашизма в ГДР «историей неиспользованных или утраченных возможностей» [773] . Ганс Коппи, исследователь немецкого Сопротивления, сын казненных нацистами участников «Красной капеллы», сокрушался: в ГДР «не произошло всеохватывающей гуманизации общества, не были использованы шансы превращения антифашизма в фундамент политической культуры» [774] .

Но все же характеристики антифашизма в ГДР как «принудительного» или «административного» скорее всего отражают состояние ментальности, еще не отошедшей от идеологических схваток холодной войны. Разумеется, общественное сознание ГДР было внутренне противоречивым. Бернд Фауленбах считает, что «для многих восточногерманских граждан, особенно для молодежи, антифашизм был серьезной попыткой соединить опыт прошлого и политические устремления» [775] . Юрген Кокка видит в антифашизме ГДР не только его ритуальные черты, но и попытку «решительного отхода от трагического отрезка германской истории». Именно это ядро общественного сознания следовало бы, по мнению Кокки, «активизировать, пестовать, очищать от наслоений» [776] .

Оглядывясь назад, Манфред Вайсбеккер писал о внутренних противоречиях антифашизма, который, «с одной стороны, мог быть использован в качестве официального прикрытия, а с другой стороны, был укоренен среди широких кругов населения» [777] . «Если в будущей Германии, — продолжал историк, — не будет антифашизма, то она станет страной, открытой для правоэкстремистских, расистских, националистических и неонацистских сил» [778] . Фриц Клейн твердо убежден в том, что антифашизм в ГДР «не исчерпывался политическими директивами руководства СЕПГ», в его структуру входили «неподдельные, благородные импульсы, определявшие жизнь и действия многих граждан», в том числе «тех людей, которые критически противостояли политической системе» [779] .

Ныне, когда в объединенной Германии третируются труды ученых восточной части страны (не говоря уже о самих ученых) уместно привести слова профессора Мюнхенского университета Винфрида Шульце, решительно выступившего против «тотального замалчивания историографии ГДР», которая — «при всей критике в ее адрес» — была «вызовом, обращенным к исторической науке Федеративной Республики Германии» [780] .

За пределами официальной исторической науки оставалась важнейшая проблема — проблема ответственности рядовых немцев за преступления рейха. Франц Фюман, один из талантливых представителей литературы ГДР, бывший солдат вермахта, вопреки общим настроениям писал в 1985 г.: «Без меня и мне подобных Освенцим был бы невозможен. Я был частью нацистского целого, частью, которая функционировала так, как и должна была функционировать» [781] . Убежденным критиком поспешных и небезопасных утверждений о ненужности «преодоления прошлого» на территории «германского государства рабочих и крестьян» являлась Криста Вольф — выдающаяся писательница ГДР. «Мы знаем, — признавала она в 1986 г., — чересчур мало о времени, о котором написано чудовищно много. Я имею в виду время фашизма в Германии. До сих пор нет ответа Ha вопрос: как это стало возможным, как это было на самом деле?» [782] . Выступая в октябре 1989 г., Криста Вольф прямо связывала надвигавшееся крушение ГДР с тупиками исторического сознания: «Люди, именующие себя “триумфаторами истории”, не сумели извлечь уроки из собственного прошлого, из прошлого попутчиков — заблуждавшихся, веривших в национал-социализм» [783] .

Среди совестливых представителей интеллигенции ГДР были и активные участники диссидентского движения Мартин Гутцайт и Маркус Меккель, считавшие, что «нацистское наследство сохранилось в мышлении граждан ГДР», что там все же «не произошло необходимого полного признания собственной исторической вины» [784] .

Полемизируя с господствующими в современных изданиях тенденциозными итоговыми оценками развития исторической науки в ГДР, Курт Петцольд замечает: «Еще не написана сравнительная история того, как в двух германских государствах в течение сорока лет шел процесс извлечения исторических уроков из периода фашизма и войны. Тот, кто сегодня приступает к конкретной разработке этой проблемы, немедленно вступает в противоречие со стереотипами, согласно которым население ГДР отдалось во власть предписанного сверху (не без помощи историков) антифашизма» [785] .

Сорокалетнее существование Германской Демократической Республики связано не только с авторитарными — по советскому образцу — методами правления, но и с попытками (пусть далеко не во всем удачными) разрыва с прошлым и извлечения уроков из прошлого, с верой в антифашистские идеалы. Наверное, нескоро будет дана всесторонняя оценка исследований нацистской диктатуры историками Германской Демократической Республики. Станет ли опыт ГДР в сфере научного постижения феномена Третьего рейха и извлечения из него уроков — опыт обретений, утрат и несостоявшихся возможностей — значимой страницей или же малозаметной сноской в большой книге мировой и германской исторической мысли?