Чтение онлайн

Люди, понимающие это на уровне инстинктов, вероятно, дети; перед многими из них впервые открылось подобие светлого будущего в лагерях для перемещенных лиц, организованных UNRRA. На континенте, где многие дети боялись людей в военной форме, реакция одного французского ребенка при виде униформы UNRRA говорит о многом. Иветт Рюбен – тринадцатилетняя еврейская девочка, вывезенная в Германию в 1942 г., стала свидетельницей многих ужасов, включая зверское убийство своей матери. Она возвратилась в Париж спустя три года. Уже дома пересказала свою страшную историю родственникам, и ее глаза оживились только тогда, когда она вдруг заметила одежду, в которой был ее дядя: «Дядя, ты не солдат. Ты работаешь в UNRRA. Я их знаю. Я была с ними больше двух недель после того, как нас освободили англичане. Они замечательные. Они спасли мне жизнь. Они спасли меня от тифа, от которого я еще не оправилась. Они кормили меня и дали мне платье, в котором я приехала… Я их так люблю. Это первые люди, которые были добры ко мне».

Трудно понять, как наилучшим образом охарактеризовать поведение бывших подневольных рабочих в Германии после войны. В какой-то степени их поведение было крайней формой беззакония, которое охватило весь континент. Однако их мотивация далека от просто криминальной. После нескольких лет скрываемого чувства жизненного краха они увидели в насилии, пьянстве и сексуальных излишествах законную и запоздалую форму самовыражения. В их действиях присутствовала также и немалая доля гнева. Многие считали, что мародерство и даже насилие в какой-то степени оправданны как способ восстановить справедливость. Они жаждали того, в чем видели коллективное возмездие, точнее – мести.

Все эти движущие силы запутались в хаосе противоборствующих чувств, в которых даже сами перемещенные лица толком не разбирались. Талант гуманитарных организаций вроде UNRRA состоял в том, чтобы признать: все сводится к проблеме личной власти. Во время тяжелых испытаний, выпавших многим перемещенным лицам во время войны в виде жестокого обращения и уничтожения личности, каждая сторона их жизни жестко регламентировалась – иногда это длилось годы. Их лишили любой формы власти в течение долгого времени, при освобождении маятник качнулся в противоположную сторону: за короткое время они стали не только свободными, но и получили возможность действовать совершенно безнаказанно. Если они теряли контроль над собой в это время, то часто просто потому, что они могли, и вновь обретенное чувство власти опьяняло. Цитируя выводы психологического исследования UNRRA, у них «были отпущены тормоза».

Пока некоторые военные организации пытались обуздать энергию насилия путем введения жестких ограничений, служащие UNRRA хотели вернуть этих людей в некое состояние равновесия. Их политика, состоявшая в том, чтобы дать перемещенным лицам определенную долю власти над своими собственными жизнями, была, без сомнения, более просвещенным подходом: учитывая неограниченные время и бюджет, подобная мера могла с большей степенью вероятности вернуть их к нормальной жизни, чем простая дисциплина. Но в хаосе послевоенного времени эта политика расценивалась также безнадежно идеалистической. Обитатели лагерей сменялись слишком быстро, чтобы увидеть какую-то пользу от такой программы; люди были слишком травмированы, а служащие UNRRA – слишком малочисленны. Во многих случаях, особенно первые дни после войны, возвращение власти перемещенным лицам только увеличивало их возможности для мщения. Вследствие этого служащие UNRRA были вынуждены выполнять нелегкую задачу: передавать ответственность перемещенным лицам и держать их под контролем.

Если первые дни после освобождения мщение бывших подневольных рабочих не развернулось в большом масштабе, то лишь во многом благодаря тому, что перемещенные лица в Германии не получили реальной власти. Если бы они отвечали за лагеря, в которых узниками стали немцы, как случалось в других уголках Европы, ситуация сложилась бы иначе.

На самом деле в Германии реальной власти добились – а в некоторых обстоятельствах их власть можно было назвать абсолютной – только военные силы союзников. У оккупационных армий было гораздо больше возможностей для мщения после войны, чем у перемещенных лиц.

Реакция на эти возможности со стороны солдат союзнических армий и их командиров стала с тех пор темой для полемики.

Во время войны самые бесчеловечные зверства обычно происходят не в ходе сражения, а после него. Солдат мог мстить за своих павших товарищей, яростно сражаясь, но больше возможностей для этого у него появляется после разгрома врага, когда тот разоружен и находится в его власти. Именно тогда, когда солдат оказывается ответственным за военнопленных, он обладает над ними наивысшей властью при наибольшем бессилии врага.

Чтобы избежать злоупотребления властью, международное сообщество в 1929 г. подписало 3-ю Женевскую конвенцию. Эта конвенция не только запрещала применять насилие или унижать военнопленных, но и оговаривала условия их размещения, питания и медицинской помощи. Однако во время Второй мировой войны эти правила не соблюдались всеми сторонами с такой регулярностью, что они превратились в пустой звук. Немецкая армия казнила, унижала и морила голодом своих военнопленных, особенно на Восточном фронте, и, когда фортуна переменилась, желание обращаться с пленными немцами подобным образом было неудивительно.

В своей многотомной истории войны Уинстон Черчилль поведал рассказ, демонстрирующий отношение к военнопленным, преобладавшее в то время, – склонность к мщению даже на самом высоком уровне. Этот эпизод имел место на первой конференции «Большой тройки» в Тегеране в конце 1943 г. Черчилль обедал со Сталиным и Рузвельтом на второй день конференции, когда Сталин предложил тост за уничтожение «по крайней мере 50 тысяч, а возможно, и 100 тысяч офицеров немецкого командования». Черчилль, который знал о массовых расстрелах польских офицеров в Катыни в начале войны, испытал возмущение при этих словах и прямо сказал, что английский народ не допустит массовых казней. Когда Сталин стал настаивать на том, что «50 тысяч должны быть расстреляны», Черчилль больше не мог этого терпеть. «Пусть уж тогда меня выведут в сад прямо сейчас и расстреляют, – сказал он, – чем пятнать мою честь и честь моей страны таким позором».

Пытаясь спешно разрядить обстановку, Рузвельт мимоходом заметил, что они пойдут на компромисс: расстреляют меньше, скажем, 49 тысяч человек. Он хотел все обратить в шутку, но, учитывая его осведомленность о прошлом Сталина, шутка отдавала дурновкусием. Черчилль не мог ничего сказать, прежде чем сын Рузвельта Элиотт, который также присутствовал на обеде, вставил свою реплику. «Послушайте, – сказал он Сталину, – когда наши армии начнут наступать с Запада, а ваши – с Востока, мы уладим этот вопрос, не так ли? Русские, американские и английские солдаты решат вопрос относительно этих пятидесяти тысяч на поле боя, и я надеюсь, мы позаботимся не только об этих пятидесяти тысячах военных преступников, но и о многих сотнях тысяч других нацистов».

При этих словах Сталин поднялся, обнял Элиотта и чокнулся с ним. Черчилль пришел в смятение. «Как бы сильно я ни любил тебя, Элиотт, – сказал он, – я не могу простить тебя за такое низкое заявление. Как ты смеешь говорить подобные вещи!» Он вскочил и стремительно вышел из комнаты, предоставив Сталину и его министру иностранных дел Вячеславу Молотову поспешно выйти за ним с уверениями в том, что он слишком серьезно все воспринимает – они всего лишь «шутили».

Этот рассказ был повторен многими историками и истолкован как доказательство безжалостности Сталина, демонстрация наивности Рузвельта и иллюстрация растущей беспомощности Черчилля в тени этих двоих. Безусловно, именно комментарии президента Рузвельта наиболее обличительны, ибо они самые неожиданные. На него, по-видимому, действительно произвела впечатление идея казнить 50 тысяч немецких пленных, так как это, фактически, первое, что он сказал, когда все трое снова встретились на второй конференции в Ялте более года спустя.

Если принимать на веру комментарии Рузвельта как движущую силу хорошо известного антигерманского предубеждения президента, он начинает выглядеть во всех отношениях таким же жестоким, как и Сталин. Такой подход был взят на вооружение склонным к полемике канадским автором Джеймсом Бейком в книге об отношении к немецким военнопленным со стороны американцев после Второй мировой войны. По утверждению Бейка, высказывания Рузвельта свидетельствуют о широко распространенной ненависти к немцам во всем руководстве США и их армии. Он указывал на ужасающие условия в американских лагерях для военнопленных и утверждал, что это была часть тщательно спланированной политики мщения немецким солдатам.