Чтение онлайн

В комнате снова становится тихо. Я вижу, как мама облегчённо вздыхает, словно эта задержка может что-то изменить. Рамзан смотрит на брата с холодной усмешкой, явно довольный тем, что ему хотя бы в этом вопросе удалось выиграть.

Касим внимательно слушает имама, не перебивая, не споря, просто ждёт, пока тот закончит. Потом спокойно кивает и говорит ровно и чётко, обращаясь ко всем сразу:

— Я и не собираюсь сейчас заключать с ней никах. Я не глупец и не нарушаю законов. Я сказал другое — Аза и ребёнок будут жить под моей защитой, в моём доме, под моей ответственностью. Я не оставлю её здесь, в доме, где её унизили, бросили и предали.

— Это моя семья! — вдруг взрывается Рамзан, его голос звучит резко, надрывно, словно он уже и сам не знает, что говорит. — Ты не имеешь права вмешиваться в мои дела!

Касим медленно переводит на него взгляд, и в этом взгляде так много спокойной ярости, что Рамзан невольно замолкает на полуслове.

— Семья? — тихо произносит Касим. — Ты только что при всех трижды отрёкся от своей жены и матери своего ребёнка. Какая семья, Рамзан? Какая?

Он делает шаг ко мне, и я невольно чуть вздрагиваю, чувствуя, как сердце забилось быстрее.

— Аза, — говорит он, уже чуть мягче, но так же властно, как прежде, — сейчас перед тобой только два пути. Первый — ты остаёшься здесь, терпишь унижения, становишься тенью в собственном доме. Или уходишь но ребёнка оставишь им, потому что он принадлежит семье мужа, и ты это прекрасно знаешь. Третий путь — ты сейчас же забираешь сына и уходишь со мной. Я дам тебе защиту, кров, заботу и полную свободу от этих людей.

Я смотрю на него и не могу выдохнуть. Кажется, что воздух в комнате кончился, что я задыхаюсь под тяжестью этих слов и решений.

— Ты что, угрожаешь ей? — мама резко вскакивает с дивана, лицо её становится злым и напряжённым. — Касим, это просто позор! Что люди скажут, если узнают?

Касим поворачивается к ней так медленно, словно делает ей одолжение своим вниманием.

— Позор? — спрашивает он холодно. — А то, что ваша дочь почти умерла, рожая вашего внука, а вы ей даже сочувствия не выразили — это не позор? То, что вы спокойно приняли решение Рамзана жениться на её сестре, пока Аза была прикована к кровати — это нормально?

Мама замолкает, словно он ударил её по лицу. Лицо её бледнеет, она опускается обратно на диван, отводя взгляд.

— Я не угрожаю, — снова поворачивается ко мне Касим, его голос теперь звучит тише, почти ласково. — Я просто говорю правду. Решать тебе. Либо ты уходишь со мной и сохраняешь себя и сына, либо остаёшься и теряешь всё.

Я крепче прижимаю ребёнка к груди. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, будто чувствуя моё смятение, будто тоже ждёт моего решения. В комнате тишина такая, что мне кажется, все слышат, как бьётся моё сердце.

— Я… — начинаю я тихо, чувствуя, как голос дрожит и подводит меня. Но я собираюсь с силами, выдыхаю и смотрю прямо в глаза Касиму: — Я пойду с тобой.

Он медленно кивает, не удивляясь и не торжествуя, словно с самого начала знал, что я скажу именно это.

— Тогда собирай вещи, — говорит он спокойно. — Сейчас.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и вдруг замечаю лицо Ады. Она смотрит на меня с такой злостью, с таким раздражением, будто именно я разрушила её жизнь, а не наоборот. Но теперь меня это уже не трогает. Я иду дальше, крепко сжимая сына в руках, и впервые за долгое время я чувствую не только страх и боль, но и облегчение.

Я делаю шаг к лестнице, чувствуя на себе тяжёлые взгляды, когда вдруг имам снова подаёт голос:

— Подожди, Аза. Ты не можешь сейчас уйти с ним.

Я резко оборачиваюсь, и сердце снова начинает тревожно колотиться. Касим тоже поворачивается, взгляд у него холодный, напряжённый:

— Почему это?

Имам спокойно смотрит на него, его голос строгий, не допускающий возражений:

— Потому что по закону шариата женщина обязана провести срок идды в доме мужа. Три месяца она должна оставаться здесь. Это правило нельзя нарушать.

Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание:

— Здесь? После всего, что случилось, я должна ещё три месяца провести в этом доме?

Имам качает головой, взглянув на меня почти с сочувствием, но твёрдо и уверенно:

— Это не обсуждается, Аза. Таков закон. Эти три месяца даются для того, чтобы исключить любые сомнения, любые вопросы относительно ребёнка и развода. Это не просто формальность, это очень серьёзно.

Касим резко делает шаг вперёд, явно не собираясь отступать:

— Ты предлагаешь ей три месяца терпеть унижения в доме, где от неё открыто отказались? Это издевательство.

— Я ничего не предлагаю, — отвечает имам спокойно, но твёрдо. — Я требую исполнения закона. Ты знаешь, что так правильно.

Касим молчит, его взгляд становится ещё темнее, ещё холоднее. Он явно не привык, чтобы ему диктовали условия. Наконец он коротко и резко произносит:

— Хорошо. Пусть остаётся. Но тогда и я тоже останусь здесь на эти три месяца.

Его слова врываются в напряжённую тишину, ошеломляя всех присутствующих. Рамзан вскидывает голову и смотрит на брата с плохо скрываемой злостью:

— Что значит останешься? Это мой дом!

— Это и мой дом тоже, — холодно бросает Касим. — Или ты забыл, что это наследство от родителей? Я имею такие же права здесь, как и ты.

В комнате снова становится тихо. Теперь даже имам не находит что сказать. Мать и отец переглядываются в шоке, явно не ожидая такого поворота событий. Ада смотрит на Касима с негодованием, её планы явно начинают рушиться прямо на глазах.

Касим спокойно выдерживает короткую паузу, после чего поворачивается ко мне и говорит с той же уверенной властностью:

— Три месяца, Аза. Ты останешься здесь, но не одна. И когда срок закончится, я заберу тебя.

Он разворачивается и выходит из гостиной, не дожидаясь ответа. Я остаюсь стоять, чувствуя, как ноги снова начинают подкашиваться от осознания того, что теперь три месяца мне придётся провести здесь, под пристальным взглядом человека, который не упустит своего шанса получить то, чего всегда хотел.

И это пугает меня не меньше всего остального.

Я сижу на кровати, крепко прижимая к себе малыша, и никак не могу избавиться от ощущения, что стены этой комнаты стали ещё уже, ещё холоднее. Теперь я здесь словно в клетке, куда меня заперли на три месяца. Всего три месяца, говорю я себе, пытаясь хоть как-то себя успокоить, но от этих слов внутри становится только хуже.