Чтение онлайн

Лешка рассуждал. Я заслушалась – так все выходило ладно да складно. Как вдруг…

– А вообще, смысла ни в чем в этом нет, – резюмировал оратор.

Я удивилась. Очень. Но ничего не сказала. Лешка был самый умный из моих приятелей, к тому же – больше, чем приятель, и я боялась, что он посчитает меня дурой.

– Ну, сделал я карьеру, ну женился на умнице-красавице, ну, все у меня отлично… и чего? Каждый день одно и то же, скучища смертная. И все, что мне остается, – делать вид, что все путем и втихаря бухать. Втихаря – чтоб никто не сказал, что спиваюсь.

Наверное, мое простодушное изумление все ж таки было очевидным. Потому что Лешка, поглядев на меня, заверил самым авторитетным тоном, на какой только был способен:

– Это у всех так. Без вариантов. И у тебя так будет. Ты пишешь, пока у тебя внутренние ресурсы есть. А потом тебе тоже допинг понадобится. Ты думаешь, почему всякие деятели культуры квасят поголовно?

Я не была лично знакома ни с одним, а вот Лешка во всяких кругах вращался. Так что я поверила ему на слово. И опечалилась.

– Ты знаешь, чего бы я хотел больше всего? – мечтательно и таинственно спросил Лешка. У меня холодок пробежал по спине: вот сейчас, секунду спустя, я узнаю что-то такое…

– Поучаствовать в психической атаке. Ты ведь понимаешь, я в некотором роде эстет. В парадном мундире, при наградах, на пулеметы… – он осекся и решительно закончил: – Чтобы потом никаких эмиграций и прочего.

«Потому что я в некотором роде патриот», – ехидно подсказал мой внутренний голос – и я устыдилась: слишком замечательным казался мне Лешка и слишком патетическим был момент.

– Хотя, если вдуматься, вот кем бы ты могла быть, родись в то время?

Ну, тут без вариантов, я свою родословную – о пышном генеалогическом древе речи не шло – могла до четвертого колена проследить, сплошь простые землепашцы.

– Крестьянкой какой-нибудь забитой, – не дожидаясь моего ответа, констатировал Лешка. – Да и я… Правда, тут как посмотреть. Есть такая версия, что наш род происходит от литовских князей. Так что, может, у меня и был бы шанс стать офицером.

– А сейчас?.. – робко начала я. Пятеро или шестеро наших ребят собрались в военные училища, так что вопрос не казался мне неуместным.

Лешка презрительно скривил губы. Но потом все ж таки удостоил меня ответа:

– Сейчас? В армию? Ты еще скажи – на срочку. Я что, дурак? Я смущенно умолкла.

Нам было по шестнадцать лет. Не золотом, но медью облетал на пыльный асфальт тысяча девятьсот девяносто лохматый год.

Теле– и радиоэфир все еще переполнили песни, всячески эксплуатирующие белую идею. На смену наивным клише профессиональных, чуть ли не потомственных пропагандистов пришло стремление газетчиков отмыть добела даже радикально черного кобеля. Одни радостно поплыли по течению, подгоняемые новыми веяниями, другие выжидающе притихли. А третьи, самые деловитые и дальновидные, принялись изобличать грехи и ошибки сравнительно недавнего прошлого, понимая, что это – гарантированный кусок пирога как минимум на ближайшее десятилетие. Романтизация белых происходила на фоне дьяволизации красных… как будто бы в самой по себе гражданской войне мало драматизма! Замельтешили на экранах потомки белоэмигрантов, почему-то сплошь титулованные, складно, хотя и с выраженным акцентом, рассуждающие о «России, которую мы потеряли». Пожалуй, я и расчувствовалась бы, да вот в чем дело: я, как бы громко это ни звучало, свою Россию не теряла. И, слава Богу, терять не собираюсь.

А ежели кому угодно растроганно вздыхать по «прежним утратам» и воображать себя не мужиком, принужденным сменить плуг на трехлинейку, а благородным поручиком, что поднимается в психическую атаку и вспоминает при этом о своей прекрасной княжне… ну что ж? Хозяин – барин. Даже если в предках у него сплошь крепостные. Только вот смущает: многим из фантазеров куда больше шестнадцати лет. И все их психические атаки – это игра на нервах у семьи, соседей и подчиненных.

Ага, не могу я долго обо всем об этом всерьез. А в шутку… в шутку даже внучкам дядь Фединым, Лилечке и Маргаритке, что-то подобное рассказывала. Не скажу, что девчонки самую суть уловили, но сидели задумчивые-задумчивые. А я потом зачем-то записала на страничках из школьной тетради… и переписывать мне ЛЕНЬ!

Жили-были по соседству два человека. Оба – хорошие. Потому что держали дома кошек и хомячков. Только один – очень хороший, а второй, наверное, не очень. Потому как не дорос еще до истинной культуры: все кошки у него были Муськи и Пушинки, а хомячки вовсе безымянные. В то время как у первого, ну очень хорошего, – сплошь Марьи Ивановны и Пульхерии Эрастовны; даже к хомячкам он неизменно обращался на «вы» и лишь слегка журил, когда они грызли комнатные тапочки. Но вот однажды случилось то, что тяжко ранило чувствительную душу ну очень хорошего человека: кошки принялись жрать хомячков. Даже не употреблять в пищу, как сухой корм – нет! нагло, дико, цинично жрать, оставляя на месте преступления кровавые следы и по полдня очень некультурно отплевываясь недожеванной шерстью.

Очень хороший человек в убитых чувствах пошел к соседу. И тут выяснилось, что тот, второй, и вовсе нехороший. Судите сами: мог хороший человек слов утешения рубануть сплеча:

– Слушай, а как же кошки клетку-то открыли?

– Какую клетку? – опешил очень хороший.

– Хомячиную.

– Позвольте… но у меня нет клеток. Клетки – это уродливый пережиток тоталитарного прошлого.

Не очень хороший, точнее, уже просто нехороший, саркастически хмыкнул (чем окончательно подтвердил свою новую репутацию):

– Да-а, это они у тебя еще долго воздерживались. Ну и что делать думаешь?

– Уже делаю, – сказал очень хороший (подтверждая свою давнююю репутацию). – Я поговорил с ними, с каждой в отдельности. Сначала с Марьей Ивановной, потом с Анной Васильевной, потом с Пульхерией Эрастовной. Объяснил, что они не единственные обитатели нашей квартиры и у всех проживающих равные и неотъемлемые права.

– Поняли? – спросил нехороший и весьма некультурно, даже оскорбительно захохотал.

А в ответ получил кроткий взгляд и смущенное признание:

– Не вполне уверен. Поэтому, не ограничившись устным порицанием, напечатал приказ по квартире, воспрещающий поедание… гм… грызунов, и вывесил на видном месте, у кошачьего, прошу прощения, лотка.

– А наказывать не пробовал?

– То есть… как?

– Так, чтобы при виде хомяка у них изжога приключалась?

– Я-а-а, конечно, уважаю чужое мнение, – протянул ну очень хороший, – но это… это же форменный произвол!

И в его чистой душе заворочались грязные подозрения: нехороший сосед и его превратить в нехорошего, из зависти, наверное. И он поспешил прочь, прочь от интриг этого жестокого мира, в свою светлую и уютную квартирку. Где Марья Ивановна, Анна Васильевна и Пульхерия Эрастовна нетолерантно дрались за тушку последнего хомяка.

Злая ты, Любка! Разве ж можно эдакое – детям? Живо вспоминай, хоть второй-то, о делах семейных, девчонкам не читала? Это тебе хи-хи, а им, между прочим, еще замуж выходить!

Гм… а у тебя, оказывается, полно «мысли семейной»… То ли толстовство, то ли сублимация.

То ли генномодифицированная реальность.

Наблюдала вот не так давно. Гололедица. Скользит-балансирует парочка, из тех, у кого стаж семейной жизни просто на лбу написан, и число, сомневаться не приходится, двузначное.