Жиган против банды
Шрифт:
Подождав, когда за девушкой закроется дверь, отец Василий вздохнул и провел ладонью по сухим волосам, как бы поправляя прическу.
«Как-то жарко сегодня. Да и солнце как ненормальное…» – с неудовольствием подумал он и, резко повернувшись, поспешил к расположенной за алтарем двери.
За этой дверью располагалась небольшая комната, в которой он жил. Впрочем, эту комнату скорее можно было назвать каморкой – два на четыре метра, железная кровать, старый комод, потрескавшийся стол, книги, иконы. Тесно, не очень уютно, но зато скромно – как и положено монаху-отшельнику [1] .
1
Представления автора о духовной жизни и православии оставляют желать лучшего и не имеют почти ничего общего с реальностью. (Прим. ред.)
Оказавшись в своей келье, отец Василий первым делом распахнул окно и полной грудью вдохнул суховатый, пропахший скошенными травами воздух. Осмотревшись и убедившись, что рядом и за окном никого нет, он сбросил с потного тела рясу, швырнул ее на спинку стула и прилег на кровать. Закрыв глаза, попытался расслабиться. Но не смог, почувствовав в горле неприятную резь. Не вставая с кровати, он протянул руку, нащупал на столе металлическую кружку и, зачерпнув из стоящего на табурете ведра воду, поднес кружку к пересохшим губам.
Утолив жажду, отец Василий уронил голову на подушку и уставился в потолок. Когда бессмысленное созерцание наполовину вбитого в дерево гвоздя его утомило, он машинально потянулся за лежавшей на краю стола Библией. Открыв ее наугад, принялся читать.
«И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; и мудрость моя пребывала со мною.
Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им; не возбранял сердцу моему никакого веселия; потому что сердце мое радовалось во всех трудах моих. И это было моею долею от всех трудов моих…»
«Лет пять такой жизни, и любого съест хандра…» – подумалось вдруг отцу Василию.
В том, что его предположения были верными, он убедился, продолжив чтение.
«И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их: и вот все – суета и томление духа, и нет в них пользы под солнцем… – мудрствовал далее Екклесиаст. – И узнал я, что одна участь постигает всех…»
Ему вдруг стало скучно, а мысли потекли в совершенно другом направлении. Вспомнилась родная школа на окраине Ярославля, ненавистные учителя, сорванцы-дружки и розовощекие подруги…
«И кто бы из них мог представить, что я стану монахом! – подумал отец Василий и мысленно усмехнулся. – Впрочем, тогда, в середине восьмидесятых, все виделось иначе. Девочки-отличницы мечтали о поступлении в МГУ, надеялись встретить принца или по крайней мере перспективного парня, ну а потом, естественно, нарожать кучу милых детей. Но где они теперь, эти девочки-отличницы? В вонючих постелях тупых арабов уже заняли места более молодые… А ребята? Двое полегли в Чечне, еще двое кочуют по зонам. Остальные – самые что ни есть заурядные пьяницы… Правда, один, сынок директора завода, выбился в люди, но ненадолго. Оказался слишком честным или слишком жадным – за что и получил пулю в лоб… И если бы не божественное провидение – разве меня, ныне отца Василия, а тогда просто Ваську Панкратова, ждала лучшая доля?..»
Отец Василий не кривил душой – его судьбу действительно решил случай.
В школе Панкратов прослыл неисправимым авантюристом. Его всегда привлекали грандиозные неординарные проекты. Частенько автором таковых и являлся он сам. И хотя все его «большие дела» явно противоречили общепринятым нормам морали и вызывали у взрослых бурное негодование, среди своих товарищей он пользовался заслуженным уважением. Ну а его умение выпутаться из любого скандала и вовсе вызывало у знакомых ни с чем не сравнимую зависть. Панкратов от природы обладал недюжинным талантом убеждения и, когда того требовали обстоятельства, умело манипулировал людьми и фактами. Некоторые учителя в глубине души даже побаивались его и поэтому закрывали глаза на многие проделки Василия. У таланта всегда много врагов, и среди взрослых нашлись люди, которые попытались объявить ему войну. Самую настоящую.
Однажды после проведения крупномасштабной операции под кодовым названием «Черемушка», когда в учительской неизвестно каким образом оказался нервно-паралитический газ, за перевоспитание Васьки Панкратова решил серьезно взяться военрук. Убежденный в том, что самый надежный аргумент – сила, военрук «побеседовал» с Василием наедине, так сказать, тет-а-тет.
На следующий день Васька появился в школе с огромным синяком под правым глазом.
А через неделю военрук внезапно уволился. Почти никто не сомневался, что с позором покинуть школу отставному подполковнику помог Васька. Но прямых улик, как всегда, не было…
Даже сейчас, спустя годы, Василию было стыдно за эту и многие ей подобные не совсем красивые истории, но он особенно не корил себя, списывая все на молодость…
«Время было такое. Взрослые только и делали, что пахали на оборонку. Чего же можно было ждать от детей, проводивших столько времени у телевизора? Естественно, они тоже создавали свой неуязвимый мир и… своих врагов».
Несмотря на безусловный авторитет среди товарищей и умение великолепно решать вопросы стратегии и тактики, Василий не стал офицером. В отличие от своих друзей он и в мыслях не держал чего-либо подобного. Ведь всю предыдущую жизнь, если он и делал что-то незаурядное, то по вдохновению, как настоящий художник. Строгий порядок и дисциплина были его злейшими врагами. А уж о безмолвном подчинении чьей-либо воле и речи не могло быть…
Возможно, поэтому почетная срочная служба закончилась для него ровно через месяц после призыва. Для человека с его способностями прекратить мытарства, причем без всяких вредных для себя последствий, оказалось делом не таким уж и сложным.
И вот, оказавшись на воле и окончательно уверовав в свою исключительность, Панкратов подался завоевывать Москву. Решил не мелочиться, не разбрасываться талантищем по пустякам и… с первой попытки поступил в ГИТИС. Хотелось славы. Настоящей.
Миновал год, второй, третий. Но грянула перестройка. И вдруг на его глазах некогда незыблемый мир стал рассыпаться на бессмысленные и никому не нужные осколки. А то, что создавалось, мало походило на то, о чем он мечтал. Короли стали корольками, а российское киноискусство – самой заурядной чернухой. И что самое ужасное, было совершенно ясно, что ничего хорошего в будущем его не ожидает.
И тогда Панкратов запил. Каждое утро он, просыпаясь с больной головой, твердо говорил себе, что с завтрашнего дня начнет новую жизнь и… посылал однокурсника за пивом. После опохмелки все непотребные мысли куда-то улетучивались, и Васька, почувствовав себя гораздо увереннее, вставал, шел в магазин, покупал бутылку «чернил», и веселье продолжалось…
Неизвестно, чем бы все это окончилось, если бы не случайность. После одного из своих ночных похождений он, вдрызг пьяный, возвращался в общежитие и угодил прямо под колеса вырулившего из-за угла автомобиля. Похоже, водитель тоже был «тепленьким» и среагировал не сразу. В результате – реанимационное отделение.
Молодой организм оказался крепким, и Васька выжил. Через месяц-два зажила порванная селезенка, срослись переломанные ребра, исчезли синяки…
Когда же Василий наконец предстал перед своими друзьями-актерами, все вдруг поняли, что перед ними уже совершенно другой человек. С лица Василия исчезла прежняя надменная усмешка, он потерял всякий интерес к занятиям, наотрез отказывался от спиртного и старался избегать шумных компаний.
А еще через месяц, несмотря на уговоры коллег и преподавателей, ушел из ГИТИСа. Ушел, не сказав даже близкой подруге, где его искать.