Чтение онлайн

Как только для КПСС возникла реальная угроза превращения из государственной партии в обычную, рядовую политическую партию, равную среди равных в многопартийном спектре, она осознала смертельную опасность для себя. Желая удержаться на плаву, партийно-государственная номенклатура, подобно ящерице, решила отбросить мешающий ей "хвост" ортодоксальной коммунистической идеологии, дабы не быть совершенно отодвинутой от государственных дел.

За необычайно короткий срок призывы на знаменах КПСС сменились от открыто ортодоксальных, фундаменталистских на социал-демократические, реформистские.

За два-три месяца идеологи двадцатимиллионной Коммунистической партии Советского Союза, имеющей почти столетний опыт борьбы со всякого рода оппортунизмом и фракционностью, полностью ревизовали ее прежние идеологические установки, написав новую программу в духе современной социал-демократии. Как объяснить такую поспешность? Отчего в считанные месяцы признанные политические стайеры вдруг стали спринтерами? Осмелься кто-либо заговорить об этом несколько лет назад, он был бы пригвожден к позорному столбу, приговорен к политической смерти.

Очевидно, что за всем этим стоял страх потери власти, а не марксистско-ленинских идеалов, экономический интерес, а не вера в коммунистический иконостас. Удержать власть, остаться у государственной кормушки правящая элита пыталась любой ценой.

Первоначально выдвигается лозунг о необходимости разделить функции партии и государства, о построении правового государства и "социализма с человеческим лицом", однако под напором новых политических сил, возникших вначале в виде неформальных (поскольку формальные, т. е. легальные, были запрещены) объединений и народных фронтов, а затем уже и в виде официальной парламентской оппозиции – Межрегиональной депутатской группы, партия была вынуждена лавировать и отступать.

У Горбачева и его окружения не хватило политической воли и дальновидности отмежеваться от ортодоксального марксизма-ленинизма и пойти на создание демократически ориентированной социалистической партии (в русле социал-демократической традиции), как это предлагалось им сторонниками демократического обновления КПСС на XXVIII съезде, оказавшемся последним в ее истории. Между тем шанс, как показывает последующее развитие событий, радикально реформировать партию и избавить страну от множества страданий и испытаний существовал, но использован не был.

После краха коммунистической системы и запрета КПСС начался медленный процесс структурирований политической жизни страны. Демократическое движение, которое казалось единым, пока шла борьба против тоталитарной системы, немедленно раскололось в борьбе амбиций и фракций на множество течений. Параллельно этому происходит активизация неокоммунистических и националистических сил под лозунгом непримиримой оппозиции, в этих условиях руководители новых органов власти, начиная с Президента Ельцина, предпочли занять внепартийную позицию, чтобы уйти от политических дрязг и раздоров. Ясно, что долго такое положение сохраняться не могло, и уже на парламентских выборах в декабре 1993 года практически все представители властных структур объявили о своей принадлежности к той или иной партии, но на период так называемой демократуры (представляющей собой сложное переплетение элементов демократии с сохраняющимися элементами старого тоталитарного режима в политической и государственной жизни) такое дистанцирование от сиюминутной политической (партийной) борьбы было необходимо и давало больше возможностей заниматься прямым делом по налаживанию новой жизни.

Политические изменения в жизни нашей страны происходят столь стремительно, что мы не всегда успеваем полностью осознать масштабы происходящих событий. Ясно, однако, одно: что коммунизм с его "лагерной" идеологией, с его противостоянием нормальным процессам цивилизованного развития перестал быть альтернативой в выборе человечеством своего будущего. И в этом историческая заслуга молодой российской демократии, в муках рождающейся на развалинах коммунистической системы.

В Советском Союзе уже давно, начиная с 60-х годов, много писалось и говорилось о необходимости реформирования экономики. Но дальше слов дело не двигалось, так как сама система (политическая и экономическая) была к реформам невосприимчива. Устойчивые системы вырабатывают стойкое противоядие против реформ, стремясь свести их к незначительным модификациям существующего. И это способно парализовать любые реформы, особенно когда они предпринимаются с единственной целью: почистить фасад, наложить грим и вместо "казарменного" социализма получить "социализм с человеческим лицом".

Горбачев провозгласил реформаторский курс решительнее своих предшественников. Но отсутствие ясной концепции и цели реформ вместе с сильнейшим сопротивлением центральной и местных номенклатурных элит привело к тому, что реформы (перестройка) начали осуществляться на редкость бестолково.

Сначала на первый план выдвигается ускорение развития в рамках существующей системы, затем – неожиданно – стержнем перестройки становится антиалкогольная кампания, которую сменяют госприемка и программа развития машиностроения. Ни о реформе собственности, ни о земельной реформе, ни о политическом реформировании строя пока еще речи нет. Тем неожиданнее для всех жителей страны оказалось то, что произошло с ней буквально за два года – с мая 1989-го до августа 1991-го.

Все, что делалось, делалось методом проб и ошибок, а действия властей носили скорее ситуативный, импровизационный, чем продуманный, характер, – таково общее впечатление от экономической политики периода горбачевской перестройки. К сожалению, это полностью относится и к последующему этапу экономических реформ, связанному с именами Ельцина и Гайдара.

Реформы Гайдара, на первый взгляд, были более решительны и продуманны, чем все предшествующие попытки реформирования социалистической плановой экономики. Справедливости ради нужно отметить, что эти реформы начались в крайне неблагоприятных условиях: в момент, когда страна оказалась в глубочайшем политическом и экономическом кризисе. Все, казалось, было против объявленных реформ:

1) к 1991 году мы получили в наследство полностью разлаженную и деформированную административно-командную экономику, сердцевиной и двигателем которой была Коммунистическая партия. С ее исчезновением рухнуло и все остальное;

2) внешнеполитический, экономический и социальный фон в стране был крайне неблагоприятным для начала реформ. О предстоящей либерализации цен было объявлено загодя – за полтора месяца до начала. В результате к моменту проведения реформы полки магазинов были абсолютно пусты и серьезные трудности с продовольствием в стране начались задолго до начала реформы. Шоковая терапия еще не началась – о ней только говорили, – а большинство людей уже находилось в шоке от невозможности приобрести необходимые товары. Очереди и карточки стали неотъемлемой частью повседневного быта большей части населения страны. Невозможно было приобрести самые простые и необходимые вещи: зубную пасту, мыло, носки, обувь и т. п. Начало реформы было приурочено к 1 января, т. е. к наиболее неблагоприятному по сезону времени, когда ситуация с продовольствием объективно была особенно напряженной;

3) к началу реформы в стране отсутствовали как Правовая, так и фактическая основы рыночной экономики, так как в нетронутом виде сохранялся монополизм государственной собственности. Характерно, что первые официальные документы по приватизации государственных предприятий были подписаны Президентом и правительством только к концу января 1992 года, т. е. уже после начала реформы, а земельная реформа не осуществлена до сих пор.

О крайней неготовности общества к переходу на рельсы свободной рыночной экономики свидетельствовало все: преобладание госсобственности и отсутствие частной собственности на землю; финансово-кредитная система, рассчитанная на обслуживание планового хозяйства, и доминирование в экономике военно-промышленного комплекса; деформированная структура производства и преобладание в сельском хозяйстве неэффективной колхозно-совхозной системы; перевернутая пирамида цен и утрата у большинства населения понятия о собственности и т. д. Все было против реформ и, казалось, свидетельствовало о невозможности достичь успеха. Но в то же самое время люди инстинктивно осознавали, что альтернативы реформам нет, что "дальше так жить нельзя".

Однако наиболее негативно, на мой взгляд, на общую атмосферу, в которой начались реформы, повлияло то, что правительство так и не объявило сколько-нибудь развернутой и понятной широким слоям населения программы реформ. Практически ничего не было сделано для объяснения того, что можно ожидать от реформы и как правительство собирается достичь желаемых результатов.

Хочу напомнить о тех принципах, которые были положены в основу кардинальной экономической реформы, принятой на вооружение правительством Гайдара.