Чтение онлайн

Знакомство Франсиско с братом Бартоломе состоялось самым неожиданным образом. Мальчик едва сдержал удивленный возглас, увидев перед собой толстяка, больше похожего на гору, чем на человеческое существо. Они с Лоренсо как раз играли в прятки, и, пока приятель, отвернувшись к стене, стоял в передней и считал до десяти, Франсиско кинулся в комнату с ковром, влетел в дверь, но тут же остановился как вкопанный: в гостиной кто-то был. На одном стуле сидел отец, а на другом — колосс в черно-белом облачении. Оба обернулись и воззрились на сорванца, а здоровенный белоснежный котище, пригревшийся у необъятного чрева монаха, выгнул спину и так страшно зашипел, что мальчик в испуге закрыл лицо руками. Дон Диего подозвал сына, представил его брату Бартоломе и спросил:

— Как надлежит приветствовать духовное лицо?

Франсиско опустился на одно колено и прикоснулся губами к огромной пухлой руке, опасливо поглядывая на ощеренную кошачью пасть.

— Можешь идти играть, — милостиво разрешил комиссар инквизиции.

Франсиско немного помедлил, боясь, как бы Лоренсо его не обнаружил, и услышал, что разговор идет о еде. Монах подробно расспрашивал, какие блюда предпочитали жители Лиссабона и какие специи использовали в Потоси, а в ответ рассказал, как подрумянивать на вертеле перепелок и жарить утку по-флотски, приправленную перцем, чесноком и шафраном. Эти рецепты он получил не то от жителей Кордовы, не то от проезжих торговцев. Потом гость и хозяин стали вспоминать, из чего состоял так называемый белый обед, который личный повар Филиппа II придумал для своего господина. Известно, что готовили его из мяса домашней птицы, мелко порезанного и тушенного на медленном огне, а вот в соусе не было ничего экзотического — только молоко, сахар да рисовая мука. Брат Бартоломе отметил, что дон Диего — чрезвычайно образованный человек, а маленький Франсиско обрадовался и подумал: конечно, а как же иначе!

Наконец монах спустил кота на пол и откланялся; отец проводил обоих до порога и сообщил, что скоро устроит обед для доминиканца и для их общего соседа, могущественного капитана копейщиков.

— Медицина нуждается в поддержке и церкви, и армии, — пошутил на прощание дон Диего.

Брат Бартоломе шагал не спеша, задумчиво глядя себе под ноги. Белоснежный кот семенил рядом, словно приклеенный к подолу облачения. Монах прокручивал в уме все сказанное португальским лекарем, начиная от приветствия и заканчивая шуткой, отпущенной напоследок. Беседуя о еде, инквизитор незаметно плел коварные тенета, надеясь, что хозяин дома в них попадется. Однако тот не выказал ни малейшего отвращения ни к свинине, ни к рыбе без чешуи, ни к сочетанию мяса и молока. Учтивость, с которой Диего Нуньес да Сильва принял его, равно как и отличные знания католической доктрины также были весьма похвальны. Супруга врача произвела на монаха благоприятное впечатление: исконная христианка, глубоко верующая женщина. К тому же следовало отметить, что доктор с самого прибытия в Кордову исправно посещал церковь, вместе со всей семьей участвовал в религиозных процессиях и даже водил туда чету рабов. Исповедовался, внимательно слушал проповеди, причащался. Что и говорить, искусный притворщик. Разумеется, комиссар не преминул краешком глаза взглянуть на книги, стоявшие на полках возле письменного стола.

Войдя в ворота обители, брат Бартоломе пересек монастырский двор и закрылся у себя в келье. Там он обмакнул перо в чернила и записал все свои наблюдения. Иногда, просматривая эти записи, доминиканец обнаруживал какие-то важные детали, которые подметил, но поначалу не истолковал должным образом.

? ? ?

Заточенный в темной и сырой камере доминиканского монастыря на юге Чили, Франсиско дожидается очередного этапа следствия и дует на покрытые язвами запястья.

Born в коридоре слышатся шаги. За этим следует обычная какофония: скрежещет ключ, гремит засов, скрипит дверь; на пол ложится полоска света. Входят два стражника и встают один справа, другой слева от узника, точно опасаются, что тот сбежит. За ними появляется негр, протягивает ковшик подогретого молока. Франсиско берет его, стараясь унять дрожь в руках, сведенных холодом. Цепи звенят. Измученный пленник пьет, теплая жидкость ласкает горло, благодатью разливается по всему телу

Никто не произносит ни слова. Негр уходит, за ним удаляется стража. Франсиско снова остается один в полной темноте.

16

Дон Диего полагал, что сумел завоевать благорасположение комиссара. Нет, он не был настолько наивен, чтобы чувствовать себя в полной безопасности, но на душе стало спокойнее. Жене врач велел приготовить самые изысканные блюда и сервировать стол со всей доступной им роскошью. Пригласив на обед брата Бартоломе и капитана Торибио Вальдеса, врач надеялся создать прочные связи на новом месте, снискать уважение в Кордове и, что самое важное, гарантировать себе свободу.

Альдонса приготовила угощение лучше некуда, следуя указаниям супруга: свиные отбивные, тушеные овощи и молочный пудинг. По такому случаю пришлось раскошелиться и купить вина.

Стол из орехового дерева накрыли скатертью, которую хозяйка собственноручно расшила узорами еще в девичестве. Каталина перемыла керамическую посуду и до блеска начистила то немногое столовое серебро, что имелось в доме. Расставила блюда, солонки и кружки, разложила ложки и ножи. Каждому гостю полагалась льняная салфетка, вышитая крестиком. В плетеной корзине красовались фрукты, кувшин был доверху полон ежевичной водой. Скромная столовая выглядела по-королевски.

Торибио Вальдес пришел на обед при полном параде. Как знать, из уважения ли к своему новоиспеченному соседу или же из почтения к комиссару инквизиции. А может, просто воспользовался случаем показать себя во всей красе. Он снял шляпу с высокой тульей, отвесил присутствующим церемонный поклон и до самого прихода брата Бартоломе развлекал Диего Нуньеса пространными рассказами о том, как сражался в открытом море с турками.

Доминиканец явился, как обычно, без стука. Ведь священнослужитель может принести в дом лишь добро, так что ему не обязательно просить разрешения войти. Из складок необъятного облачения выглядывал белый кот, который по тучности не уступал хозяину и смахивал на небольшую овцу.

Диего Нуньес да Сильва вышел встречать гостя. Монах задержался у двери, разглядывая зеленые лозы, на которых уже почти не осталось гроздьев.

— Лучший виноград я отложил для вас, — улыбнулся гостеприимный хозяин.

Мужчины уселись за стол. Капитан сразу принялся за угощение, а вот монах не спешил, он внимательно осматривал комнату. Дон Диего был доволен: еще бы, у него в гостиной расположились самые влиятельные лица города. В Ибатине он вел себя осторожно, а здесь решил действовать. Однако злополучный обед вышел ему боком.

— Я вижу, вы купили эти приборы у жены Антонио Трельеса? — осведомился брат Бартоломе, разглядывая серебряный нож с узорной рукояткой.

— Не все приборы, а только часть, совсем небольшую, — удивленно ответил дон Диего.

— Ясно! — произнес монах, вертя нож в руках.

На лбу у хозяина дома выступил пот.

— Но как вы догадались? — поинтересовался он, стараясь изобразить на лице беспечную улыбку.

— Мне и гадать не надо, — ответил доминиканец. — Я знал.

— Знали?

— Да. Или вы забыли, что я комиссар инквизиции?

— Ах да, конечно, — поперхнулся врач.

Антонио Трельеса несколько лет назад арестовали в Ла-Риохе как иудействующего и устроили по этому поводу громкий процесс. Дон Диего познакомился с ним много лет назад, еще в Потоси, и, когда ездил в Ла-Риоху по врачебным делам, пытался помочь его семье. Непростительная ошибка: иудейство было тягчайшим преступлением, людям, в нем уличенным, полагалось каяться и терпеливо сносить самые суровые наказания. И помощь, и сочувствие вероотступнику тоже считались серьезным прегрешением. Помнится, тогда некий долговязый монах-францисканец со скрипочкой в руках обратил на дона Диего взгляд своих выцветших глаз и посоветовал помалкивать и немедленно уезжать восвояси, если он не хочет разделить участь задержанного. Инквизиция собиралась конфисковать имущество Антонио Трельеса, пустив семью по миру. Но врач не побоялся зайти к жене обвиняемого и приобрести у нее часть столового серебра, отдав за покупку почти все деньги, что прихватил с собой. Это было единственное, что он мог сделать, чтобы облегчить ее горе.