Житие маррана
Шрифт:
Вместо ответа комиссар лишь бросает на пленника беглый взгляд — удивленный и насмешливый одновременно. Нотариус сворачивает бумаги, и оба молча выходят. Негры под присмотром стражника убирают стол и стулья. Дверь снова захлопывается, ключ поворачивается в замке. С грохотом опускается крепкий засов.
В камере вновь воцаряются давящая темнота, безмолвие и холод.
14
Когда семейство Брисуэла покинуло Кордову, Франсиско сдружился с Лоренсо Вальдесом и стал его неразлучным спутником в самых захватывающих приключениях. Мальчик был единственным законнорожденным сыном капитана, но сколько бастардов наплодил в городе Вальдес-старший, никто точно не знал; дети некоторых мулаток и метисок отличались удивительным сходством с Лоренсо, у которого по левому крылу носа и до нижнего века растекалось бордовое родимое пятно. Люди сведущие объясняли эту отметину неким пищевым пристрастием появившимся у его мамаши во время беременности.
Парнишка имел неуравновешенный и задиристый нрав. Умел скакать через веревочку и вперед, и назад, хоть на корточках, хоть боком, хоть на одной ноге. Карабкался по деревьям как кот, мигом добираясь до самых тонких ветвей. Если ветка начинала предательски трещать, Лоренсо отпускал ее, делал сальто и цеплялся за другую. Он и Франсиско обучил прыгать через скакалку самыми немыслимыми способами. Вместе мальчики катали по улицам обруч, подгоняя его прутиком, забирались на высоченное рожковое дерево, которое росло у главной площади. Как-то раз монахи заметили рискованные прыжки озорников, испугались и велели немедленно спускаться на землю. Но друзья только залезли повыше, укрылись в густой кроне и вообразили себя невидимками. От подобного непослушания братья пришли в ярость и побежали жаловаться капитану Вальдесу. Тот выслушал их и, дабы успокоить, обещал задать сыну хорошую взбучку. Лоренсо отнесся к угрозам спокойно и потом рассказал Франсиско, что отец просто посоветовал ему оставить дерево в покое и за глаза посмеялся над монахами.
Капитана копейщиков в городе обожали, ненавидели и боялись, справедливо полагая, что от него можно ждать чего угодно. Давным-давно, еще в Испании, молодой Торибио Вальдес за какое-то оскорбление зарезал кузнеца и любил вспоминать, каким здоровенным был тот молотобоец и с какой силой нож вонзился ему под дых, как натекло целое море кровищи, в которое он и упал, призывая священника. А когда падре явился, кузнец уже только хрипел и отправился на тот свет без исповеди и покаяния, от горячей наковальни прямехонько в жаркую преисподнюю. Вальдес подсуетился и прибрал кузницу к рукам, хотя работой себя, разумеется, утруждать не собирался. Пусть ею мараются те, у кого в жилах нет голубой крови.
Он покинул родное селение, присоединившись к толпе бродяг, гулящих женщин и прочего сброда, которая двигалась по главной улице и в поисках лучшей жизни направлялась, как выяснилось, на войну против Фландрии. Вальдес смешался с солдатней, пролил немало крови и как-то даже пробрался во вражеский лагерь. И быстро открыл в себе призвание к ратному делу. Стал щеголять в мундире, освоил огнестрельное оружие. А потом сел на корабль и отправился сражаться с сарацинами. Научился управляться с парусами, заряжать пушки, брать суда на абордаж. Побывал в Венеции и добрался почти до самого Стамбула. У африканских берегов попал в плен и лишился трех пальцев на левой руке и одного на правой. Бежал, пробирался сначала берегом, потом морскими путями. Ел змей и пил воду из вонючих луж. Вернулся в Испанию весь в шрамах, озлобленный и с пустыми карманами. Не найдя богатства на Востоке, он решил попытать счастья в Перу и изъявил желание отплыть за океан немедленно, но очереди пришлось ждать целый год. Однако Вальдес времени даром не терял: прикончил еще двух человек, опять же за оскорбление чести и достоинства (в чем эти оскорбления состояли, он уже не помнил, да и какая разница, если все обиды смыты кровью). В один прекрасный день подошла его очередь, и будущий капитан копейщиков поспешил на борт. Корабль здорово потрепало в Атлантическом океане. У Портобелло судно потерпело крушение, и половина экипажа погибла.
В конце концов Торибио Вальдес все же попал в Лиму. Он жаждал поскорее набить золотом пустую мошну, но с удивлением обнаружил, что драгоценный металл на улицах не валяется. А потому принял решение участвовать в экспедициях — разведывательных или карательных, все равно, лишь бы побольше платили. Записался добровольцем, руководил операциями против отважного племени кальчаки и близко познакомился с коварными стрелами индейцев Чако. В награду за это губернатор произвел смельчака в капитаны копейщиков Кордовы, пожаловал дом, назначил адъютантов, дал рабов и вообще осыпал всевозможными милостями, как явными, так и тайными.
Поселившись на новом месте, Диего Нуньес да Сильва нанес визит Торибио Вальдесу и сообщил, что при необходимости готов оказывать врачебную помощь самому хозяину, его родным, адъютантам, а также индейцам и неграм, находящимся у него в собственности. Капитан копейщиков, нацепивший по такому случаю сапоги, шелковые рейтузы, парадный жилет и шпагу, церемонно поблагодарил гостя. Франсиско и Лоренсо, подслушивая за дверью, радостно переглянулись.
15
В Кордове было семь церквей. На центральной площади высился собор, а рядом с ним городской совет — так, словно церковная и светская власти мирно существовали бок о бок и не соперничали ни в чем. Кругом стояли высокие добротные дома, среди которых имелись и двухэтажные.
Свою оторванность от цивилизации жители города компенсировали заносчивостью и просто обожали бахвалиться знатным происхождением. Выглядело это весьма забавно: захудалые дворянчики и их супруги размахивали друг перед другом родословными, воображая себя перлами рода человеческого в краях, населенных индейским сбродом. Все свидетельства выглядели вполне правдоподобно, и никто не отваживался оспаривать их, боясь, как бы не изобличили его самого. Достоверных реестров не существовало, а состряпать какую-нибудь сомнительную грамоту не составляло труда. Мнимые аристократы по негласной договоренности охотно обходились без убедительных доказательств. Их буйная фантазия, подогретая амбициями, рисовала Кордову таким блестящим средоточием знати, что куда там Мадриду.
Пока миряне присваивали себе всевозможные титулы, монахи, не желая от них отставать, без устали укрепляли престиж своих обителей. Просторными комнатами для уединенных размышлений и обширными сельскохозяйственными угодьями могли похвастаться все три монастыря: доминиканцев, францисканцев и мерседариев. В последнем нашел прибежище брат Исидро Миранда, у которого за плечами было столько лет служения, что настоятель охотно принял его. Умудренность престарелого проповедника, миссионера и наставника могла благотворно повлиять на членов ордена, созданного для спасения христиан из лап кровожадных мавров и здесь, в Южной Америке, оказавшегося несколько не у дел, поскольку мавров не было ни одного, а наличествовали только индейцы.
Францисканская обитель, самая крупная из всех, как раз готовилась к приезду строгого и неподкупного монастырского ревизора, молва о святости которого катилась по всему вице-королевству. Этот праведник являлся безоружным в самые дикие племена, держа в руках лишь распятие и старенькую скрипку. Ему приписывали многочисленные чудеса. Был он так худ, что временами становился вовсе невидимым, но голосом обладал звучным. Звали его Франсиско Солано. Дон Диего как-то встречался с ним в городе Ла-Риохе.
И наконец, нельзя обойти вниманием солидный монастырь Святого Доминика, в котором жил брат Бартоломе Дельгадо, занимавший почетную должность комиссара инквизиции[17]. Этот монах неопределенного возраста был лыс и чрезвычайно грузен. Ткани, которая пошла на черно-белое одеяние, колыхавшееся вокруг необъятной фигуры, хватило бы на облачение для полудюжины келейников. Брат Бартоломе обращался с обитателями Кордовы ласково и любил заявляться в гости без приглашения. Иногда приходил к обеду, иногда — к ужину, а случалось, заглядывал, чтобы пожелать людям доброго утра, когда они садились завтракать, или доброй ночи, когда все уже собирались спать. Толстяк с улыбкой усаживался за стол, где стояло горячее, десерт или просто блюдо с фруктами, и старался не только набить свое ненасытное брюхо, но и завести приятный разговор. В том, что касалось занимательных и весьма продолжительных бесед, комиссар инквизиции слыл настоящим виртуозом.
Он и сам вполне осознавал собственный талант, а потому не чувствовал себя в долгу, угощаясь едой и винами в чужих домах. К тому же свои неожиданные визиты брат Бартоломе наносил без устали не столько из праздности и обжорства, сколько по долгу нелегкой службы, ибо принадлежал к воинственному ордену доминиканцев, верных псов инквизиции, закаленных в борьбе с ересью. Ведь ее неуловимый дух легче всего почуять в домашней обстановке, во дворах, в столовых и даже в спальнях. Сплетни и непринужденная болтовня о приключениях, о делах и удивительных событиях помогали прояснить вкусы и наклонности хозяев, выведать их секреты и узнать, не придерживаются ли они каких-нибудь подозрительных обычаев.