Чтение онлайн

— Еще какой грех!

Мартин поплевал на пальцы и смочил волдыри слюной, ведь она, как известно, обладает многими лечебными свойствами. Сам Иисус исцелял с ее помощью страждущих.

— Одной слюны было бы достаточно, — не унимался Франсиско.

Мартин пристально посмотрел на своего помощника.

— Я вижу, тебя искушает бес строптивости.

Позже, уже вернувшись в аптеку, мулат добавил:

— Смотри, не сбейся с правильного пути. Твое своенравие огорчит Господа куда больше, чем вопли энкомендеро. Возможно, Всевышний хочет через мучения смягчить его жестокое сердце…

— Неужели Создателю действительно угодно, чтобы я вечно молчал, унижался и жил в страхе?

— Чем тебе послужить Господу, как не смирением, раз уж Ему было угодно, чтобы ты появился на свет с дурной кровью в жилах? Да и я тоже. Если вдуматься, в этом есть свои преимущества. Мы оба меченые и точно знаем, какой дорогой следовать: нам на роду написано покоряться. За то нас Бог и любит.

Франсиско слушал, задумчиво теребя бородку. Да, пути Господни неисповедимы.

— Твой земной отец глубоко привязан к тебе, вы часто видитесь, беседуете, — продолжал Мартин. — А вот мой родитель отверг меня еще ребенком, и правильно сделал. Разве мог испанский дворянин признать двух бастардов, прижитых с негритянкой? Он бросил нас, однако через несколько лет, видимо, наслушавшись похвальных отзывов о своих детях, вернулся, определил меня, восьмилетнего, в школу, а потом опять исчез. Но это даже к лучшему, ибо сердце мое обратилось к Отцу Небесному, который не оставит никогда. Я выучился на цирюльника, а повзрослев, ощутил призвание к монашескому служению и со временем был принят в эту обитель. — Монах похлопал Франсиско по колену. — Так что путь мой прям и сомнений не вызывает. Могу ли я требовать большего? Мне, грязному мулату, презренному существу, несказанно повезло: живу в святом месте, прислуживаю могущественным людям да лечу больных. Я счастливее тебя, ибо люди по цвету кожи сразу понимают, с кем имеют дело. Однако и у тебя есть свои преимущества. Постарайся только понять какие.

— Надо же, никогда об этом не задумывался. Спасибо.

— Меня нечасто благодарят… Всегда рад помочь.

— Ты такой добрый.

— Во славу Божию!

— И благочестивый.

— Во славу Божию.

79

В закопченном котле булькала похлебка из картошки, кукурузы, капусты, перца, фасоли и вяленого мяса. Отец и сын время от времени помешивали варево. Наконец-то они могли поесть и спокойно поговорить, не забывая, однако, что в убогой лачуге и стены имеют уши.

У дона Диего выдался трудный день. В порт прибыл галеон, весь экипаж которого свалила неожиданная хворь: люди страдали кровоточивостью десен и множественными внутренними кровоизлияниями. Врач сумел раздобыть для них сушеных лисьих легких, обладавших прекрасными вяжущими свойствами, и паутины в качестве кровоостанавливающего средства. Но самое главное, он велел команде, изнуренной долгим плаванием, питаться как можно разнообразнее, чтобы восстановить силы.

Франсиско же принес из университета потрясающие новости. Их посетил вице-король в сопровождении бесчисленной свиты и гвардейцев. Его высочество хотел лично посмотреть, как идут дела в храме науки, и засвидетельствовать профессорам свое почтение, назвав университет Сан-Маркос жемчужиной Западных Индий и светочем знаний. Хоакин дель Пилар, однокашник и добрый товарищ Франсиско, уже видал подобные визиты и знал, что за ними стоит.

— Он сказал, что все это ерунда, много шума из ничего. Ни о какой инспекции или проверке речи не идет. Никого не интересует, как поставлено обучение, хорошо ли подготовлены преподаватели, как пополняется библиотека. Словом, визит, не имеющий собственно к университету решительно никакого отношения. Тогда ради чего все это? — спросил я. И Хоакин ответил: ради того, чтобы устроить очередное представление.

Дон Диего взял половник и наполнил миски вкусной похлебкой.

Хоакин дель Пилар был старше Франсиско, он уже сдал натурфилософию и теперь готовился к публичному экзамену на звание лиценциата медицины. Церемония обычно проходила в соборе, перед алтарем Богородицы Антигуа[59]. При одной только мысли об этом испытании у Франсиско захватывало дух: неужели и ему, сыну осужденного еретика, когда-нибудь доведется успешно завершить учебу, подтвердить свои теоретические и практические знания, ответить на все вопросы по любимому предмету, натурфилософии, и наконец предстать перед учеными мужами в качестве выпускника!

— Поверь, экзамен — всего лишь очередное представление, — рассуждал Хоакин. — По крайней мере, так мне спокойнее думать. Но на самом деле вся наша жизнь состоит из сплошных спектаклей. Вот смотри, — он начал загибать пальцы, — аутодафе — раз, шествия — два, инвеститура вице-короля или архиепископа — три. Да и избрание ректора университета ничем от них не отличается, сам знаешь: все пыжатся, произносят длиннейшие речи, полные гипербол, цветистых сравнений, посулов, угроз и неумеренных похвал. Может показаться, — продолжал он, — что ты, я или любой другой выпускник — главный герой публичного экзамена. Но если посмотреть правде в глаза, все мы только марионетки, без которых на сцене легко могут обойтись. Я уже рассказывал тебе, как все проходит: приносишь клятву перед алтарем, под высоким балдахином, украшенным флагами университета и Испанской империи. На кресле с резной спинкой восседает ректор. Будущий лиценциат идет за деканом и почтительно сопровождает его в храм, совсем как рехидоры, которые сопровождают инквизиторов перед чтением эдикта веры. И вот начинается церемония, то есть, прости, спектакль. Тебе предложат выбранные наугад отрывки из трудов, главным образом Авиценны и Галена, и велят прочесть и прокомментировать. На безупречной латыни продемонстрировать свои познания и глубокую приверженность учению светил медицины. А публика будет наслаждаться зрелищем, слушать и ждать, когда же ты наконец оступишься.

— И то правда, спектакль… — пробормотал дон Диего. — Ты ведь, наверное, в свое время тоже в чем-то таком участвовал?

— Да, разумеется. Публичный экзамен повсюду проходит одинаково. Это старинная церемония, учрежденная, если не ошибаюсь, в Саламанке. Я бы назвал ее скорее постановкой… — он задумался, подыскивая нужное слово. — Или лицедейством.

— Почему?

— А потому, что это как в карточной игре: каждый стремится облапошить других.

— Не понимаю…

— Помпезность, речи, церемонии… Исключительно ради того, чтобы обскакать других и захватить побольше власти. Абсолютно все зрелища, начиная от аутодафе и кончая публичным экзаменом, — это лишь коррида, на которой сразу становится ясно, кто бык, а кто тореадор.

— Но ведь на экзамене защищают почетную степень лиценциата…

— У каждого действа имеется некая внешняя цель — присвоить звание или покарать еретиков. — Диего подлил сыну похлебки. — Однако за нею кроются иные, истинные цели, связанные не столько с участью грешников или университетских выпускников, сколько с желанием показать, кто тут главный. Или стремится быть главным. Одним словом, игры завзятых лицемеров…

— Которые для пущей важности приплетают к представлению имена Галена и Везалия?

— Вот именно.

— Или лживо клянутся в любви к вице-королю. Я своими ушами слышал их речи, папа. Уму непостижимо.

— Ну-ну, интересно.

— Хоакин по секрету рассказал мне, что на самом деле ректор терпеть не может маркиза.

— Между вице-королями и священнослужителями[60] всегда были натянутые отношения.

— И тем не менее ректор разразился невероятным славословием, даже декламировал бездарные стихи собственного сочинения.

— Говорят, маркиз — неплохой поэт.

— Тогда он, наверное, сильно приуныл.

— Что, ректорские вирши оставляли желать лучшего?

— Сплошное пустозвонство.

— Видишь, опять лицедейство…

Тут Франсиско хлопнул себя по лбу:

— А знаешь, кого я заметил среди гвардейцев маркиза де Монтесклароса?

— Нет, а кого?

— Лоренсо Вальдеса!

— Твоего попутчика?

— Ну да. Честолюбивого капитанского сына. Невероятно! Мы все время переглядывались. Быстро же он пошел в гору.

— Видно, молодой человек рожден для военной службы.

— А уж как ему форма идет!

— Кто там еще выступал? — спросил дон Диего, снимая котелок с огня.

— Преподаватель изящных искусств, личный врач вице-короля, инквизитор Лимы Гайтан…

— Кто-кто?

— Гайтан, инквизитор Лимы.

— И о чем же он говорил?

Франсиско смутился, заметив, как помрачнело лицо отца.

— Да так, рассуждал о нравственности и созидании.

— Ага! О нравственности, значит, и созидании. — Дон Диего поднялся и заковылял к тюфяку. Сын помог ему прилечь. День выдался хлопотный.