Чтение онлайн

В этот дом приходила сестра отца Аверкия Христина и делала брату уколы. Но помимо сестры к отцу Аверкию стали приходить многие жители Коницы. Они рассказали ему об одном протестанте, который в последнее время стал привлекать в свою секту много духовно не окрепших душ. Отец Аверкий хорошо знал, о ком идёт речь. Это был тот самый выходец из Фарас, которого они с Христиной десять лет назад приютили в Янине. [143] Тогда Арсений ещё сжёг много протестантских брошюрок, найденных у него в вещмешке. И вот сейчас некоторые из земляков стали упрашивать отца Аверкия остаться в Конице, чтобы разорить осиное гнездо, пока оно ещё не построено. Однако для отца Аверкия было немыслимо оставаться жить в миру. Как только закончились три предписанных врачом месяца лечения, он вернулся в Филофей.

Вернувшись в обитель, отец Аверкий попросил у Духовного собора благословение быть «общим братом». Так в идиоритмических монастырях называли монахов, которые не были послушниками ни одного из соборных старцев обители. Такое благословение ему дали, и он стал жить не рядом с отцом Спиридоном, а в одной из самых дальних и уединённых келий в братском корпусе. Хотя в монастыре он прожил совсем недолго, соборные старцы хотели постричь его в великую схиму. Отец Аверкий снова начал отказываться. Ведь он собирался подвизаться в пустыне и не желал привязывать себя обетами к обители пострига. Когда он спросил, что ему делать, у своего духовного отца, старца Кирилла, тот посоветовал ему согласиться принять постриг в малую схиму.

И вот 3 марта 1957 года инок Аверкий был пострижен в мантию с именем Паисий. Восприемником при постриге стал благоговейнейший старец Савва. Старец Савва воспринимал при постриге всех «общих» братьев. Он прожил в обители пятьдесят лет, и хотя ему много раз предлагали стать соборным старцем, всегда отказывался, не желая, чтобы заботы по управлению монастырём мешали ему в духовном делании.

Имя «Паисий» при постриге предложил старец Симеон. Будучи родом из Фарас, он расстраивался, что отец Аверкий уже не носит имя преподобного отца Арсения (Хаджефенди). Поэтому отец Симеон и попросил старца Савву дать молодому монаху имя отважного епископа из Фарас Паисия II. [144] Излишне и говорить о том, что для самого отца Паисия значение имело не имя, а духовный подвиг, который предстоял ему как мантийному монаху. Через несколько дней после пострига он написал в одном письме: «Вот, я восприял и более тяжкое бремя. Но уповаю, что силою сладчайшего нашего Жениха Христа донесу тяжёлый крест до самой Голгофы». Вскоре он послал своей матери фотографию, на обороте которой написал прощальное письмо в виде стихотворения:

Отец Паисий был образцовым монахом. «Вот – хороший монах», – говорил о нём старец Евдоким. На службах отец Паисий обычно стоял в притворе, в одной из стасидий у западной стены. Всё его внимание было сконцентрировано внутри. Вечером, после заката, когда ворота монастыря запирались, отец Паисий тоже закрывался в своей келье и один, молясь по чёткам и делая поклоны, совершал всенощное бдение. Продолжалось оно пять-семь часов. Бледное, почти белое лицо отца Паисия свидетельствовало о том, что спал он совсем мало. На его коленях и костяшках пальцев рук появились грубые мозоли от многих поклонов.

Его ежедневным чтением, пищей и наслаждением была книга святого аввы Исаака Сирина. Каждый день он читал из этой книги небольшой отрывок, который потом постоянно держал в уме и старался применить на деле. Если применить на деле прочитанное не получалось, то дальше книгу он не читал. Сам он называл аскетические творения святого аввы Исаака «целой святоотеческой библиотекой». Так, медленно, со вниманием и исполнением прочитанного на практике, отец Паисий постигал эту книгу. Чтение затянулось на целых семь лет. Кроме того, он продолжал выписывать отрывки и из других святоотеческих книг, как делал это раньше, в Эсфигмене.

Свободный порядок идиоритмического монастыря давал отцу Паисию возможность совершать большие подвиги и строго воздерживаться – и при этом оставаться незаметным. Живя в смежной келье с отцом Спиридоном, он по многу дней подряд ел одно и то же: например, рис, картофель или бобовые, – чтобы «утомить» свой вкус каждым видом пищи и научиться есть любую еду без пристрастия и аппетита. Потом, когда он стал жить в отдельной келье, его ежедневной пищей стала фасоль, в которую после варки вливалось немного разведённой в воде муки. Перед Божественным Причащением отец Паисий всегда три дня полностью воздерживался от пищи и воды. В свою первую Страстную неделю в Филофее он тоже совсем ничего не ел. Только в Великую Пятницу выпил уксуса – по любви ко Христу Которому давали пить уксус, когда Он висел на Кресте. Но поскольку желудок отца Паисия уже несколько дней был пуст, а сам он – крайне истощён, выпитый уксус привёл к обмороку. Отцы начали приводить его в чувство, но он быстро пришёл в себя и продолжил абсолютное воздержание до самого Светлого дня Пасхи.

Успенский пост 1957 года отец Паисий разделил на две части совершенного воздержания. От начала поста до праздника Преображения он совсем ничего не ел. На Преображение ради духовной радости праздника немного поел, и опять ничего не вкушал до самого Успения. В день Успения, сразу после отпуста Божественной Литургии, один соборный старец велел ему отнести письмо в Иверский монастырь, где совершался торжественный престольный праздник. Затем старец велел ему дождаться на иверской пристани одного пожилого паломника, который должен был приплыть на кораблике из Иериссоса, и уже вместе с ним вернуться в Филофей.

Отец Паисий тут же пошёл в Ивирон, [145] не взяв с собой даже сухарей. Часа за полтора он спустился к Ивирону, отдал письмо и пошёл на пристань ждать паломника. Кораблик задерживался. Где-то к полудню у отца Паисия начала сильно кружиться голова. «Отойду-ка я куда-нибудь в сторонку, – подумал он, – чтобы никто меня не увидел и не начал расспрашивать, что да как». Недалеко от пристани были сложены горы брёвен, ожидающих погрузки на корабль, – из них в миру делали телеграфные столбы. Отец Паисий спрятался среди этих брёвен. У него появился помысел помолиться по чёткам Пресвятой Богородице и попросить Её послать ему немного еды. Однако он тут же прогнал этот помысел, словно он был богохульным. «Окаянный!.. – сказал он себе. – Будешь такими пустяками Матерь Божию беспокоить?» Не успел он «включить в работу» этот смиренный и любочестный помысел, как перед ним появился монах, который держал в руках круглый монастырский хлеб, две смоквы и большую гроздь винограда. Он протянул всё это отцу Паисию со словами: «Возьми это во славу Госпожи Богородицы». От этих слов, как вспоминал позже сам преподобный старец, он «рассыпался в прах». Слёзы благодарности за скорое и тёплое предстательство Богоматери долго катились из его глаз.

Пришло Рождество 1957 года. [146] На праздник иеромонах Симеон сказал одному из своих послушников: «Пойди, позови отца Паисия. Пусть поест с нами немного супа, а то смотреть больно, как его ветром шатает». А отец Паисий как раз перед Рождеством неделю промучился от высокой температуры и кровотечений из горла. Но приглашения на обед он не принял. «Спасибо, благословенная душа, – ответил он. – Только знаешь, я себе столько всего наготовил!..» Но брат прошёл в его келью и, приоткрыв крышку кастрюльки, увидел, «сколько всего наготовил» себе отец Паисий: как и всегда, это была горсть варёной фасоли с мучным клейстером. Оправдываясь перед братом, отец Паисий стал придумывать на ходу: «Представляешь, не могу есть ничего другого – сразу желудок схватывает. Так что, пока не приду в себя, придётся на фасоли посидеть». Но на самом деле эта аскетическая пища приносила отцу Паисию столько радости, сколько не мог дать даже стол, уставленный множеством вкусных и богатых яств.

Преподобный умножал свои подвиги, а лукавый – свои приражения. Искушения были настолько сильными, что однажды, услышав от кого-то, что благоговейнейший игумен монастыря Констамонит отец Филарет с печалью говорил: «Сегодня совсем не было искушений – видно, оставил нас Бог», отец Паисий не смог сдержаться и воскликнул: «Я готов с отцом Филаретом немного ими поделиться!..» Потом, когда начинались искушения, отец Паисий даже говорил лукавому так: «Если ты такой храбрец, то иди в Констамонит и поискушай отца Филарета. А меня, слабого, искушать не надо».