Чтение онлайн

«А, черт с ним, с подарком», – подумал он и выложил на стол нарезанную тонкими кругляшами дорожную колбасу. Кроме его собственных рубашек, сменной пары брюк и предметов личной гигиены в чемодане не было практически ничего. И лишь в боковом кармане, под тонким стеклом, благоухала клавкина молодость.

– Эх, Петрович, нет в жизни счастья, – в обеденный перерыв жаловался напарнику Василий. – А все через кого? Через баб. Видите ли, я Клавке не тот подарок привез. А карточку с деньгами ту. Ее она мне в рожу не кинула. Собрала сумку, купила обратный билет и выставила меня за дверь.

Петрович громко затянулся цигаркой. Шмыгнул носом. Это значит, что поведение Клавдии он порицает.

– Слушай, Петрович, – схватился за голову Василий, – она себе хахаля завела. Стерва! А подарок – только повод, чтобы избавиться от меня пораньше. Как я сразу не догадался?

Петрович еще раз затянулся, почесал за ухом. В его голове происходил сложный мыслительный процесс.

– Верно, Петрович, я на вахту, она – к нему. Ну, какая подлая бабенка!

Петрович обжегся цигаркой, бросил окурок на пол, сплюнул, произнес:

– Да-а-а-а…

– Умный ты мужик, Петрович. Спасибо тебе за поддержку и понимание. Клавку я бросил теперь. Она еще локти кусать будет. А я не вернусь. Никогда. В следующую межвахту с Дусей на море поеду. Решено!

Через пятнадцать минут Василий стоял в телефонной кабине. Линия, как назло, перегружена. Нетерпеливо переступая с ноги на ногу, Василий с остервенением нажимал телефонные кнопки. Наконец…

– Клава, ты? – прокричал в трубку. – Клава, ты его любишь? А сын, Клава? Ты о нем подумала? Приведешь домой чужого мужика – Павлик его или отравит, или из рогатки убьет. Помнишь, как он куму пургену в чай, Клав?

В трубке послышались короткие гудки.

– Чертова баба, – ругнулся Василий и помчался на почту. Отбивать телеграмму. Депеша получилась короткой, потому как нецензурные выражения пришлось опустить. Состояла она из четырех слов: «Клава, вернись в семью».

Дуся чувствовала – с Василием происходит что-то неладное. Может, объяснение с женой было тяжелым. В этот раз Вася обещал расставить все точки над «i». Говорил, что расскажет жене про Дусю. А теперь молчит. И Дуся молчит. Придет время – объяснится сам.

Василий пользовался у Дуси большим авторитетом. Он же у нее самый умный. Самый работящий. Самый непьющий. Мысленные дусины дифирамбы внезапно оборвались. В дверь ее комнаты громко постучали. Ой, как бы вахтер общежития не услышал! Побежала открывать. Из дверного проема на Дусю уставилась пьяная рожа в перекошенной ушанке.

– Вася?! – воскликнула Дуся.

Рожа рухнула вниз вместе с остальными частями васильевого тела. И захрапела.

Наутро Василий страшно болел. Злоупотребление «зеленым змием» не значилось в числе его пороков. Да и не положено здесь. Вернее, строго-настрого запрещено. Ведь вахтовый поселок – особого назначения. Сюда люди приезжают работать, а не бичевать, заливать свое горе гранеными стаканами огненной воды.

– Дуся, – позвал он.

Та примчалась незамедлительно. В одной ее руке дышала паром глубокая тарелка, на другой повисло полотенце. Обмотав голову Василия холодной фланелью, Дуся принялась кормить его наваристым бульоном.

– Какая же ты, Дуся… – произнес Василий, глотая горячее варево, без сомнения, из говяжьей вырезки.

Клава принесла бы ушицы и огуречного рассолу. И укрыла бы потом теплым пуховым одеялом. Чтобы отоспался Василий от души. А Дуська с ласками сейчас приставать станет.

Дверь за Василием захлопнулась так стремительно, что ложка еще не успела проделать путь от его рта к супнице. Дусина рука застыла, неся ее обратно.

– Ну, почему? – вопрошала Земфира из магнитофона за окном. Дуся вторила ей, роняя слезы в бульон из говяжей вырезки.

На этот раз Василий позвонил куму. Тому, недотравленному Павликом. Чтобы выведать обстановку из независимых источников. Оказалось, что все его двадцать телеграмм Клава прочитала. Вслух, бабам. Под их и свое счастливое рыдание. Ведь не каждый день им пишут такие красивые слова: «Прости. Люблю. Ты у меня одна». Читали неоднократно. Клавку едва не пригласили на сцену колхозного клуба. Чтобы обнародовать ее судьбу в качестве образцово-показательного примера счастливой супруги и матери.

И еще кум авторитетно заявил, что никого у Клавки нет. Она с нетерпением ждет Василия в межвахтовый отпуск. И кум ждет. Потому что Василий обещал ему щокура вяленого. А теперь должен и муксуна за хорошие новости.

– Заковыристая штука жизнь, Петрович, – по дороге в модуль философствовал Василий. – Я завсегда арабским шейхам завидовал. У них женщин в гареме – что оленей у ненца Хотяко. Кто-то стиркой занимается, кто-то – воспитанием детей. А ведь любит он все равно одну из своих жен. Или не из своих. Но единственную. Ведь в сердце две бабы не уживутся.

Петрович хмыкнул.

– Я тебе о настоящей любви толкую. В каком-то временном промежутке, считал я, можно сердечную тоску иметь только к одной женщине. И вдруг со мной такая оказия приключилась. Понял я вдруг, что и Клаву люблю, и Дусю.

Петрович закашлялся, выронил окурок, остолбенело уставился на Василия.

– Шейхам, Петрович, проще в этом смысле. У них такой порядок издревле ведется. И бабы у них привыкшие, сговорчивые. А бабок – куры не клюют… Иди, Петрович, тебя Гангрена ждет, – заглянув в окно, произнес Василий.

Благодаря Петровичу, его жена Горпина Ивановна была известна в народе в основном под этим именем. Новенькая расчетчица Зина однажды так и внесла ее в зарплатную ведомость: Гангрена Ивановна.

Петрович не был шейхом. И законная его единственная супруга не отличалась покладистым характером. Скорее, ее нрав напоминал необъезженного арабского скакуна. Это было единственное обстоятельство, которое роднило Петровича с далеким Востоком.

Новогодняя елка пестрела и сияла позолотой шаров, как нарядная цыганка. Дуся весело напевала у плиты.

– С кем новый год встретишь, с тем его и проживешь, – подмигнула она Василию, внося в комнату большое блюдо с румяным гусем.

– Проводить бы старый, – произнес Василий и откупорил шампанское. Капроновая пробка шумно выстрелила вверх, отскочила от потолка, ударилась об пол и понеслась в прихожую. «Чудеса физики», – подумал Василий. «Хоть бы не в люстру», – насторожилась Дуся. «В глаз или в лоб?», – прикинула Клава.

Клава решила осчастливить страдающего где-то на чужбине мужа. Для этого и явилась под самый Новый год сюда, где он доблестно несет свою трудовую вахту.