Чтение онлайн

Есть женщины, живущие только в свое удовольствие. Ради собственного наслаждения они следят за модой, делают пластические операции, сидят на изнуряющих диетах, вшивают какие-то там золотые нити, что взятое по отдельности скрывает или замедляет старение организма. Вещь, может быть, и полезная, а в общем чушь какая-то. Да, мужчине при такой женщине находиться необязательно, если этого она сама не захочет. Она и так прельщена самодостатком своего сверхчувственного и счастливого существования. Не в угоду кому-либо. Лично для себя.

А смотришь на оную – и обманываешься. Как в случае с моей знакомой. Лицо гладкое, почти без морщин, та же легкая походка, а ей вот-вот исполнится шестьдесят. Но я-то знаю, какими неистовыми были ее прожитые лета! И то ли простота, то ли непосредственность, то ли наивность живут в ней все эти годы, старательно стирая с лица все отпечатки отрицательных эмоций? Идет она по жизни, гонимая обстоятельствами, без остатка отдавая свое сердце, сама, наверное, не понимая, зачем и кому. Зина, Зина… Как вечное приложение, как бесцветная тень, как схлынувшая с берега последняя волна. Подобных ей женщин, мне думается, живет по российским весям немало. Они есть, и каждая ощущает свое кроткое счастье по-своему, не подозревая, что могло бы оно быть другим.

Маленькая, худая и жилистая, со смуглой кожей, иссиня-черными волосами – такой я ее знала и помнила всегда. Крикливой она стала чуть позже, когда стала терять слух. Ушного аппарата она долго не признавала. «Зачем деньги тратить? Мне не на собраниях выступа-ать, – отбивалась она. – Знаешь, как нынче все дорого стои-ит…» – «Так Пашка пусть тебе купит», – убеждала я ее, надрывая свои голосовые связки. «Купи-ит, – возражала она мне. – Будто не знаешь, скупой совсем».

Павел – ее муж, вернее, сожитель по жизни, был сущим паразитом. Он ловко пристроился к Зине лет так двадцать назад. Одно время он заведовал мастерскими и пил беспробудно. Его родители были староверами и презирали блудного сына за пристрастие к горькой. Ночевать Пашке приходилось когда как придется: то у лужи солярки в гараже, то на промасленном ватнике, брошенном на лежак в каптерке. Высокий, худой и неухоженный, он как клещ прицепился к работящей бабе, вошел прямиком в ее избу и стал хозяином положения. И чего Зина в нем нашла-углядела? Правда, пить он через какое-то время бросил, как отрезал. Но полярно изменился: стал прижимистым, жадным. За глаза его так и называли – скупердяй. Для начала он занялся укреплением немудреного хозяйства Зины, естественно, не без ее участия: они вместе расширили сараи, очертили заборами огороды, выстроили баню и завели скотину. Это бы и хорошо, но почти всю работу по хозяйству безропотно выполняла Зина. Она полностью подчинилась его воле, и теперь сама, охваченная жаждой наживы, хваталась за любую работу. Не признавала усталости, не знала выходных. Темными ночами вдвоем, крадучись, волокли с колхозной лесопилки дрова, с поля тащили тюки сена, с фермы – мешки с фуражом. Кроме забот, других удовольствий в их жизни не было, как, впрочем, и житейских радостей. Разве что крохотный черно-белый телевизор «Кварц».

«Не потопаешь – не полопаешь», – любил говаривать Павел, и Зина разрывалась между фермой и огородом, сенокосом и стряпней, свиньями и сельпо. Все это она проделывала быстро, с каким-то непонятным удовольствием. Словно что-то подгоняло ее на каждом шагу. По бегущему силуэту все узнавали Зину издали. Летом – в ситцевой косынке и сандалиях на босу ногу, зимой – в стеганой фуфайке и полушалке. Про весну да осень и сказать страшно. Все вещи были настолько заношены, что не имели определенного цвета и формы. (Привозимые мною вышедшие из моды блузки и платья она сразу прятала в большой кованый сундук, набитый доверху разным тряпьем. «Сгниет ведь, носи, жалеешь-то зачем? Ходишь, как пугало», – стыдила я ее. Зина обижалась, но пересыпала вещи порошком от моли). Так и носилась, как молния. Растопив печку и заставив ее чугунами с картошкой, бежала на ферму. Раздав корма телятам, бежала обратно. Закрывала угомонившуюся печь и летела к колонке за водой. Стирала мазутные Пашкины штаны и, прогнувшись под тяжестью коромысла, бежала на речку полоскать. Запрягала лошадь и везла на мельницу мешки с зерном. Лезла на сарай и теребила для заждавшейся скотины солому и сено.

Как-то в спешке она упала с сарая. Пашки дома не оказалось, и она пролежала под навесом без сознания не один час. Два месяца провела в больнице и все переживала, как же там ее Пашунчик справляется с хозяйством один. Павлу в то время, точно, досталось. Не привыкший к такой нагрузке, он что есть мочи чертыхался, упрекая в нерасторопности жинку, и соседи, посмеиваясь, долго судачили о жадности старовера и его домработницы.

Потом Зина показывала мне оставшийся след от операции на голове. Было жутко смотреть, как она, раздвигая неровно остриженные волосы, тыкала пальцем в темечко и говорила: «Вот смотри-и, видишь ямку? Да не бо-ойся, вот, потро-огай, мягко как. Голова-то теперь боли-ит». Зина расстраивалась, что не может бегать как прежде и перелопачивать за день кучу дел. Да и часть пенсии стала уходить на лекарства. У Пашки денег она просить не смела. Свои пенсионные Павел держал отдельно. Куда тратил – отчета не давал. А что оставалось – складывал на сберкнижку. У Зины тоже был свой, хотя и мизерный, счет. «Куда деньги-то копите? – подначивала я ее. – Купи слуховой аппарат, да никому не рассказывай. Придешь в магазин и будешь подслушивать, что о вас люди говорят». Зина в ответ только хохотала. Около года ее мучили головные боли. Но болеть ей было некогда, и она опять бежала, мчалась, летела.

Больше всего на свете Зина любила смотреть сериалы. Торопливо управлялась с хозяйством, чтобы обязательно успеть к началу фильма. Усаживалась впритык к телевизору и включала на полную громкость звук. Прислонившись ухом к экрану, она сопереживала героям и одновременно ужинала: жевала сушки с молоком. Кино Зина любила всегда. Пока не появился в ее жизни Пашунчик, она не пропускала ни одного сеанса в клубе. Помню, и меня она не раз брала с собой на вечерние сеансы. Бывало, киномеханик выставлял ультиматум присутствию ребенка в зале. Но Зина отстаивала мое право находиться рядом с ней и оплачивала еще один взрослый билет стоимостью в 20 копеек, а то и все 40, если фильм шел двухсерийный. Это право было мною заработано.

Да, тут-то пришла пора сказать о ее привязанности ко мне. Зина влюбилась! Собственно, с этого и надо было, наверное, начинать свой рассказ о Зине, но именно сейчас я думаю о том, что это событие было началом обстоятельств, под которые она подстраивалась потом всю жизнь. Она как бы плыла по течению, не сопротивляясь. Как пушинка, поднятая легким ветром, кружила в пространстве, и ничто не могло остановить это бессмысленное кружение. Как тростинка на ветру, отдавалась малейшей силе дуновения.

Ей было тогда около тридцати лет, и несмотря на изнуряющую работу, она была стройной и ловкой. Ее сразу же приглядел один приезжий строитель, и Зина откликнулась. Теперь она летала на крыльях любви. Водопровод запустили, ее любимый Виталька уехал. Примерно через месяц Зина получила долгожданную весточку. Малограмотная, разобраться в неразборчивом почерке кавалера она пришла почему-то ко мне. Краснея, я впервые читала письмо про любовь. Я училась тогда в четвертом классе, и мне было доверено такое!.. Между нами возникла привязанность, которую скрепляла любовная тайна.

Сейчас с улыбкой вспоминаю, как писала Виталию письма от имени Зины. Стоит только представить трогательную картину: десятилетняя девочка старательно выводит строчки, проникнутые пылкой любовью к взрослому мужчине. Все сочиненное затем зачитывается вслух Зине. Та заливается слезами умиления. Как сейчас помню, обычно письмо начиналось так: «Добрый день, а может, вечер. Не могу об этом знать. Это дело почтальона, как сумеет передать..» Или: «Добрый день, а может, утро, не могу об этом знать…» и т. д. Заканчивалось письмо тоже рифмованными строчками, на которые была способна моя детская фантазия: «Жду ответа, как соловей лета»; «Жду, люблю, целую. Не найди другую»; «Жду привета, как солнечного света» и т. д., примерно в том же духе. Переписка продолжалась полгода. За это время у Зины округлился живот, тогда я еще не понимала ее грехопадения. В одном из писем Виталий обещал приехать. Зина стала суетиться, сшила новые занавески на окна, заправила белоснежным шитьем железную кровать.