Чтение онлайн

— Здесь не место для таких игр, ты ведь уже большая девочка, сиди тихо, мы скоро приедем.

Возле Эппендорфербаума Штефания заснула, привалившись головой к его боку, а руки положив к нему на колени; ему приходится ее будить и, подхватив под мышки, полусонную вынести из вагона на платформу.

— Смотри, Штефания, там внизу рынок.

Под эстакадой городской железной дороги, между ее стальными опорами идет торговля дарами осени, наполняющими корзины и ящики. На весы кладутся груши, присыпанная песком картошка, жилковатая капуста. Хеллер с дочерью протискиваются мимо лотков и палаток, крытых залатанной парусиной, где высятся, призывая остановиться, желтушные пирамиды сыров, а целые клавиатуры нарезанных колбас манят попробовать их на вкус. При виде бледных, но крепеньких луковиц предощущаешь слезы, которые придется пролить, когда будешь их резать; толстые корни сельдерея дразнят запахом огорода.

— Что мы с тобой здесь купим, Штефания?

— Мороженое, папочка, мороженое — это самое вкусное.

— Тогда давай сразу пойдем в кафе.

Конечно, сегодня, в базарный день, не очень-то выберешь себе место, в большом первом зале все столы заняты рыночным людом — здесь, в тесноте, сидят торговцы с обветренными лицами, кто в фартуках, кто в белых халатах, и после промозглой сырости улицы греются горячим кофе и коньяком, прозрачной водкой и дымящимся грогом. Хеллеру с девочкой приходится протиснуться в следующую узкую комнату — кишку, к последнему столику, над которым висит здоровенная сине-зеленая мазня — полтора метра на два: морской орел настигает, но так никогда и не настигнет дикую утку.

Никак это Шарлотта? Хотя они пришли на полчаса раньше условленного, Шарлотта уже здесь и ждет их; она застегивает пальто, решительно устремляется им на встречу и так порывисто притягивает к себе ребенка, словно ее насильно с ним разлучили. Она оглядывает девочку, как придирчивый купец — товар при мене. Не хватает еще только, думает Хеллер, чтобы она проверила ее на запах и на упитанность.

— Мама, мы будем тут кушать мороженое, я хочу со сбитыми сливками.

— А не слишком ли холодно для мороженого, — спрашивает Шарлотта, — не лучше ли пойти домой, не пора ли уже прощаться?

— Но ведь я обещал мороженое.

— Ну ладно.

Хеллер и Шарлотта подают друг другу руки — мимоходом и с такого далекого расстояния, что едва — едва дотягиваются; кажется, будто между ними провели мелом черту, которая не позволяет им подойти ближе. И вот они направляются к столику: Штефания вприпрыжку, Хеллер — целеустремленным шагом, спокойно снимая на ходу плащ, Шарлотта — нарочито замедленно, вяло; она всячески дает понять, что согласилась остаться здесь совсем ненадолго.

— Все едим мороженое? — с бесстрастным видом спрашивает Хеллер.

Штефания в ответ хлопает в ладоши, а Шарлотта только указывает на недопитую ею чашку кофе. Значит, одно мороженое со сливками и один двойной кирш для Хеллера.

Пока Штефания выуживает из сетки, разворачивает и в образцовом порядке расставляет на столе игрушечную кухню, — смотри, что мне папа купил! — Хеллер терпели во ждет, когда глаза его встретятся с глазами жены, вернее, он глядит на нее в упор, примагничивая ее взгляд; у него уже наготове искательная улыбка.

— А ты почти не изменилась, Шарлотта.

Она слегка пожимает плечами; это может означать безразличие или досаду. Да и что могла бы она сказать в ответ? Столько лет прошло, столько утекло воды, и вдруг: ты почти не изменилась! Ее лицо отражает именно те чувства, которые она испытывает, и Хеллер не находит в нем жесткости — только тихий, застывший упрек, этого выражения он раньше не знал, оно возникло за время их разлуки.

— Нам бы надо поговорить, Шарлотта.

— Сейчас?

— Если хочешь потом, можно и потом. Я еще побуду в Гамбурге.

Он протягивает ей начатую пачку сигарет, но Шарлотта отказывается, она бросила курить, к тому же ей нельзя здесь засиживаться.

— Так, значит, немного погодя, Шарлотта. Я буду ждать тебя здесь.

— Для чего это?

— Хотя бы для того, чтобы вместе кое-что вспомнить. Ты придешь? Я буду ждать тебя здесь, за этим столом.

Шарлотта не хочет себя связывать, она закрывает глаза и отворачивается, она в нерешительности.

— Может быть, и приду, Ян. Еще не знаю.

Видимо, Хеллеру этого достаточно, на большее он, пожалуй, и не рассчитывал. Да, он останется здесь и будет ее ждать, ибо он, разумеется, может предложить ей и не что посерьезнее, нежели простой обмен воспоминаниями, — она это понимает тоже; в конце концов ведь надо решить, как жить дальше. Шарлотта смотрит на него с изумлением.

— Разве это еще не решено? Разве то, что ты ушел от нас, — не решение? А все эти годы, когда каждый из нас жил своей жизнью, — они, по-твоему, ни о чем не говорят? Ах, Ян, зачем еще тратить силы, зачем искать слова, если уже ничего нельзя изменить.

Она делает знак девочке, чтобы та поторопилась.

— Собирайся, Штефания!

Но Штефания занята делом, она делит мороженое на составные части и по ложке плюхает в свои крошечные посудинки: сюда — шоколадную крошку, туда — хлопья сливок, сюда — мятую клубнику; всего понемножку, все аккуратно разложено по хорошеньким кастрюлькам и сковородкам и теперь, наверно, будет вариться.

— Что ты вытворяешь, Штефания! Доедай мороженое и уложи кухню обратно в коробку.

А теперь надо описать вот что: как Хеллер и Шарлотта смотрят на ребенка; девочка ест мороженое то из стакана — без особого удовольствия, — то из своих кастрюлек, смакуя каждую ложечку — как вкусно; она постукивает ложкой по своей пластинке и предлагает родителям отведать ее стряпню, но они вежливо отказываются. И вот Штефания поворачивается к соседнему столику, где в это время торговцы с рынка потешаются над чужой бедой: жил-был в деревне некий человек, однажды он бросил в унитаз горящий окурок, не подозревая, что перед этим кто-то кинул туда пропитанную бензином тряпку. Говорят, пламя вспыхнуло нешуточное, но это еще не все. Когда незадачливый парень, лежа на носилках, стал рассказывать санитарам, отчего у него на заду ожоги, те так заржали, что уронили носилки и вдобавок поломали ему еще несколько ребер. Да, есть люди, за которыми беда, можно сказать, по пятам ходит, заключают торговцы. И как потом Шарлотта вскакивает, укладывает в сетку игрушечную кухню, помогает Штефании надеть плащ и сразу же подводит ее к Хеллеру, чтобы она с ним попрощалась, но не слишком долго и чинно, а коротко и без церемоний — для этого она во время прощания крепко держит дочь за руку выше локтя. Он будет ждать за этим столом, еще раз повторяет Хеллер. Гм…

Кое-кто из торговцев здоровается с Шарлоттой, когда она за руку с ребенком идет через кафе. Вот они переходят улицу, ныряют в лабиринт рынка и пробираются между ларьками и фургонами, мелькая то здесь, то там на открытых местах, потом машут на прощанье и исчезают из виду.

Молча сидит Хеллер перед плотной гардиной, впитавшей в себя застоявшийся табачный дым, по соседству с подвыпившими торговцами, которые потешаются над чужой бедой, сидит за тем же покрытым истертой клеенкой столом, где не раз сиживал прежде со своими учениками, горячо обсуждая, есть ли, скажем, сходство между Че Геварой и шиллеровским Моором. Не позвонить ли Майку? Или угрюмому Рюбезаму, который поначалу во всем с тобой соглашается, чтобы потом с тем большей беспощадностью опровергнуть твои аргументы? А может быть, Инесе, считавшей обязательным, чтобы хоть одна часть одежды у нее была красного цвета? Молодой педагог кладет на стол портфель, достает оттуда несколько тонких брошюр и книгу, заказывает у терпеливо ожидающего кельнера еще один кирш и ставит портфель обратно к ножке стола. Первым делом он берется за книгу. На синей обложке четкими белыми буквами напечатано: Иоганнес Штайн «Цена надежды», а пониже, более мелким шрифтом: «Памяти Люси Беербаум».

Что сулит, что возвещает текст на клапане суперобложки? Неповторимая женская биография. Проницательный ум и сострадание. Высочайшая научная одаренность и подвиги милосердия на грани самоотречения. Аскетический образ жизни и мечта о социальной справедливости. Разумеется, нерасторжимое единство мысли и действия. Разумеется, решения, которые касаются всех нас. Хеллер вздыхает. Разумеется, пример для всех, кто еще не нашел пути. Аннотация рекомендует еще две книги Иоганнеса Штайна; Хеллеру они неизвестны. Нажимая ногтем большого пальца на обрез, он быстро перелистывает книгу, задерживается на немногочисленных фотографиях, разглядывает их и читает подписи. Худенькая большеглазая девочка на коленях у застывшего перед фотографом грустного мужчины с усами — «Маленькая Люси Беербаум со своим отцом»; мужчина изможденного вида, в позе укротителя, среди группы восторженных девочек, у всех без исключения неладно с осанкой, — «Люси Беербаум со своими школьными подругами и ее первый учитель М. Симферис»; хрупкая молодая женщина — стрижка под мальчика, платье висит мешком, — улыбаясь, прислонилась к мускулистому мужчине в запыленной рабочей одежде — «Люси Беербаум с пекарем Т. П., у которого она в каникулы часто работала подсобницей, чтобы изучить на опыте социальное положение рабочих»; красивая и смущенная молодая женщина в слишком широком для нее брючном костюме у перил видавшего виды экскурсионного теплохода, а рядом с ней мужчина, одетый во все темное, лицо его скрывает тень шляпы, похожей на циркульную пилу, — «Люси Беербаум со своим коллегой, будущим профессором В. Гайтанидесом»; опустевшая рабочая комната в Институте генетики, на единственном столе четырехцветная на тонкой подставке молекула ДНК — «Комната, где работала Люси Беербаум»; квадратная надгробная плита — «Могила Люси Беербаум на Ольсдорфском кладбище в Гамбурге».