Живой Пушкин. Повседневная жизнь великого поэта
Шрифт:
Один из сельских обедов, что дан был по случаю приезда Пушкина владельцем тверского сельца Павлом Ивановичем Вульфом, запечатлелся в памяти его воспитанницы: «Тут мы с Александром Сергеевичем сошлись поближе. На другой день сели за обед. Подали картофельный клюквенный кисель. Я и вскрикнула на весь стол: “Ах, боже мой! Клюквенный кисель!”
– Павел Иванович! позвольте мне её поцеловать, – проговорил Пушкин, вскочив со стула».
Такие вот гастрономические перепады: от парижских трюфелей до деревенских щей и клюквенного киселя! Никогда не узнать нам о столь разнообразных вкусах поэта, если бы не записки его современников. Да и сам поэт не раз упоминал о любимых блюдах в письмах к жене. И сбережённых – всех до единого – его Наташей.
Мой идеал теперь – хозяйка,Мои желания – покой,Да щей горшок, да сам большой.Надо полагать, Наталия Николаевна разделяла кулинарные пристрастия мужа. Затейливы суждения француза Брильи Саварена, что остались на страницах его некогда весьма популярной книги «Физиология вкуса»: «Гастрономия может только в таком случае оказать существенное влияние на супружеское счастье, если она разделяется обеими сторонами. Два супруга-гастронома имеют повод сходиться, по крайней мере, один раз в день… они беседуют… о модных блюдах, новых изобретениях; а известно, семейные беседы имеют особую прелесть».
Верно, подобные беседы велись и за обеденным столом супружеской четы Пушкиных. Да и саму книгу французского гастронома, переизданную в России в 1834-м, читал или, по крайней мере, держал в руках Александр Сергеевич. Свидетельством чему – забытая в ней записка поэта с гастрономическими суждениями, как то: «Точность – вежливость поваров» или «Не откладывай до ужина того, что можешь съесть за обедом».
Не ужинать – святой тому закон,Кому всего дороже лёгкий сон.Остался любителям плотного ужина этот дружеский пушкинский совет.
Дорожные жалобы гурмана
Так и не довелось Александру Сергеевичу хоть единожды вырваться за пределы необъятной Российской империи, увидеть воображаемые «чужие края», а вот по России-матушке покатался вдоволь.
Испытал на себе всю «прелесть» отечественных дорог и заезжих трактиров:
Долго ль мне в тоске голоднойПост невольный соблюдатьИ телятиной холоднойТрюфли Яра поминать?Пушкину довелось не раз бывать в московском «Яре», ресторане поистине легендарном. И неслучайно в «Дорожных жалобах» явились эти горестные строчки. Вспоминался поэту и холодный сладкий суп из малины и ревеня, что можно было отведать только в московском «Яре».
Случались в пути и счастливые кулинарные открытия. Воспел поэт славные котлеты, что подавала в Торжке в своём трактире толстая и любезная хозяйка Дарья Пожарская. Трактир, а затем гостиницу, где не единожды останавливался Пушкин, открыл ранее отец Дарьи – Евдоким Дмитриевич Пожарский, бывший новоторжский ямщик.
Готовились котлеты из нежнейшего филе пулярки. К гарниру полагались зелёные овощи, и все блюдо перед подачей поливалось особым соусом: растопленное и доведённое до орехового цвета масло обильно сбрызгивали лимоном. По свидетельству современника, котлеты мадам Пожарской «понравились Государю Николаю Павловичу и вошли в моду. Мало-помалу слава пожарских котлет дошла до того, что сама Дарья уже нанимала с кухни графа Нессельроде поваров готовить их. Ловкая девка, толстая, рослая и себе на уме, стала вхожа ко Двору…»
Не забыл Пушкин рассказать и жене о «m-lle Пожарской», которая «варит славный квас и жарит славные котлеты».
Ещё бокалов жажда проситЗалить горячий жир котлет…О знаменитых котлетах упоминает поэт и в письме к Соболевскому, где дружески наставляет приятеля, как легче и веселее преодолеть путь от Москвы до Новгорода:
«Во-первых, запасись вином, ибо порядочного нигде не найдёшь. Потом
На голос: “Жил да был петух индейской”
У Гальяни иль КольониЗакажи себе в ТвериС пармазаном макарониДа яишницу свари.На досуге отобедайУ Пожарского в Торжке,Жареных котлет отведай (именно котлет)И отправься налегке.Как до Яжельбиц дотащитКолымагу мужичок,То-то друг мой растаращитСладострастный свой глазок!Поднесут тебе форели!Тотчас их варить вели,Как увидишь: посинели, —Влей в уху стакан Шабли.Чтоб уха была по сердцу,Можно будет в кипятокПоложить немного перцу,Луку маленький кусок».К слову, Гальяни – обрусевший итальянец, заведший в конце XVIII века трактир в Твери, а затем – гостиницу с рестораном. Всё наследство ресторатора перешло к его вдове Шарлотте Ивановне Гальяни, правильнее – Галлиани. Кольони же – отнюдь не имя владельца иного тверского трактира, нет, – в переводе с итальянского означает оно плута или пройдоху. Понятен тогда скрытый пушкинский подтекст: «У Гальяни иль Кольони…»
Много позже приятель-гурман Соболевский развил «рыбную тему» в поэтическом наставлении, обращённом к нему. «Привези-ко сушёных стерлядей, – просит он странствующего по волжским берегам друга, – это очень хорошо; да и балыков не мешало б. Всё это завязать в рогожу и подвязать под коляску; нет никакой помехи…»
«Яжельбицы – первая станция после Валдая, – продолжает напутствие Пушкин – В Валдае спроси, если свежие сельди? если же нет,
У податливых крестьянок(Чем и славится Валдай)К чаю накупи баранокИ скорее поезжай.На каждой станции советую из коляски выбрасывать пустую бутылку; таким образом ты будешь иметь от скуки какое-нибудь занятие».
Советы путешественнику от Пушкина не устарели и по сей день. Но главное в них – поэтический рецепт. К слову, «Шабли», без чего настоящую уху из форели не сварить, – одно из лучших белых французских вин, прозрачное, крепкое и быстро пьянящее.
То ли дело рюмка рома,Ночью сон, поутру чай;То ли дело, братцы, дома!..Ну, пошёл же, погоняй!..Вот как снаряжали в дорогу пушкинского Петрушу Гринёва: «…Поутру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в неё чемодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства».
Обоз обычный, три кибиткиВезут домашние пожитки…Собираясь в дорогу, Пушкин, по его словам, запасался пирогами и холодной телятиной. Случалось, взятый в путешествие нерадивый слуга неимоверно раздражал своего хозяина. «Вообрази себе тон московского канцеляриста, – чуть ли не жалуется жене Пушкин, – глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные дорожные рябчики, пьёт мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом. Бесит меня, да и только». Всё же терпению Пушкина пришёл конец: на обратном пути он ссадил любителя рябчиков Гаврилу с козел, оставив его «в слезах и в истерике».