Чтение онлайн

Железнов подходит к кадкам с водой, над которыми дымятся фитили: с неловким чувством человека, находящегося под наблюдением множества глаз, он протягивает руку к прицелу Миллера и проводит пальцем по кресту в кругу мишени.

"Надо сказать матросам что-то бодрящее. Будь я начальником батареи, я обязан был бы воодушевлять". Слова о царе, родине, флоте теснятся и сплетаются, Железнов кашляет и с неожиданной хрипотцой спрашивает старика канонира, указывая на тарельный пояс:

– Зачем служит, знаешь, голубчик?

– Для точности стрельбы. Надо, чтобы нарезки на поясе и дуле сошлись с предметом, в который целим.

– Так, так, молодец! Да вы все, должно быть, молодцы! – на каком-то фальшивом фальцете выкрикивает Железнов и идет от батарей, не слушая ответа матросов. Оба парохода переходят на параллельные курсы к весту, и пониже арабских знаков на корме турецко-египетского корабля можно прочитать латинскую надпись "Перваз-Бахри".

– "Морской вьюн", – переводит Корнилов. – Однако и вьюнов ловят, не правда ли, Григорий Иваныч?

– Постараемся! – коротко отвечает Бутаков, холодея от счастья осуществить свой геометрический замысел боя.

Турецкий пароход снова заволакивается дымом, а по левому борту "Владимира" у всех пяти бомбических пушек раздаются четкие команды:

– Трубку!

– Цельсь!

– Товьсь!

– Пли!

Стремительные волны теплых и сладко-терпких пороховых струй воздуха охватывают людей.

Корнилов с мостика следит за матросами, снова задвигающими пушки в порты. Мелькают банники, быстро и ловко прочищая дула орудий от тлеющих остатков картузов. Мелькают фигуры матросов, спешно подносящих картузы из крюйт-камеры.

Опустив голову, адмирал натягивает лайковую перчатку и небрежно зажимает под мышкой черную лакированную подзорную трубу.

Бутаков решительно обращается:

– Прошу, ваше превосходительство, разрешить мне на практике испытать один маневр.

– Теорию, Григорий Иванович, проверяют до боя.

Бутаков вспыхивает. Владимир Алексеевич отлично знает, что "Владимир" два года служил яхтою царской фамилии, возил князей и княжат в Венецию, Неаполь, Пирей, Триест, использовался для приемов.

Он знает и не раз сочувствовал командиру, что команде пароходо-фрегата мешают заниматься боевой подготовкой.

– Простая теория, ваше превосходительство, – быстро говорит Бутаков. За основание эволюции пароходов непременно должно принять две простые геометрические линии – круг и касательную к нему. Последовательно поворачивая на четыре румба, я в момент выстрела противника оказываюсь к нему на перпендикуляре – и его продольные выстрелы ложатся впустую, а затем с полной безопасностью сам отвечаю бортом.

– А пока вы будете заниматься геометрией, противник будет палить.

– Мои повороты и захождения будут мгновенными и внезапными. Их поверял теоретически Павел Степанович.

Корнилову нравится азарт молодого командира. Он вспоминает свое торжественное состояние в Наваринском бою.

"Да, конечно, пусть пробует", – решает он и, внезапно щурясь, вплотную подходит к Бутакову.

– Предоставляю вам действовать. Распоряжайтесь!

Григорий Иванович резко поворачивается и командует:

– Лево руля!

Справа от носа "Владимира" с шумом падает волна.

Кренясь к гладкой и тяжелой поверхности моря, "Владимир" заходит в кильватер к "Перваз-Бахри", и носовые орудия с грохотом пускают шестидесятивосьмифунтовые бомбы. Турок пытается принять направление поперек нового курса фрегата, чтобы снова навести свои орудия, но Бутаков вовремя уклоняется на два румба. Ядра "Перваз-Бахри" пляшут по воде. Одна только бомба вертится на мокрых досках бака, но сейчас же один матрос быстро бросается к ней, хватает рукавичкой и выбрасывает в море.

Отсутствие кормовой и носовой обороны на "Перваз-Бахри" облегчает маневры Бутакова.

В продолжение двадцати минут он методически заходит в кильватер неприятельскому пароходу, обстреливает его то носовыми орудиями, то правым, то левым бортом. В тот момент, когда турецкому командиру представляется, что русский пароход уходит, он совершает циркуляцию и снова осыпает снарядами. "Владимир" в конце концов начинает казаться методически вращающейся башней, широких сторон которой невозможно достать ядрами "Перваз-Бахри".

Уныние овладевает противником Бутакова. В то время как убойная сила пушек "Владимира" используется полностью, орудия "Перваз-Бахри" лишь поднимают белые брызги вокруг фрегата. Ни осмыслить, ни повторить маневр Бутакова неприятель и его английский инструктор не в состоянии.

К одиннадцати часам на "Владимире" пострадала только стеньга грот-мачты, а на. "Перваз-Бахри" сбиты шлюпки, три орудия приведены в негодность и десятки раненых снесены вниз.

Вращение "Владимира" по кругу и его быстрые захождения оправдали себя. У Бутакова озабоченное выражение сменяется деловым благодушием. Он хозяйственно покрикивает в рупор:

– Полный! Стоп! Задний! Стоп! Вперед! Право руля!

Он следит в стекло подзорной трубы за движением противника, рассматривает и предугадывает маневры "Перваз-Бахри".

Он забывает о времени и адмирале, не ощущает струек воды, сбегающих под его расстегнутый ворот на грудь и спину. Все для него связано единственно с задачей доказать правильность его расчетов пароходных эволюции.

"Да, вот оно, туго проникает свет там, где мрак имеет прелесть", бормочет он между двумя командами какой-то английский стишок, и косится на Железнова:

– Как, лейтенант, будет что рассказать в Севастополе?

– Мы возьмем турка, Григорий Иванович? Он, кажется, выигрывает дистанцию, – шепчет Железнов.

– Ненадолго, – пренебрежительно стягивает пухлые губы Бутаков. – Через десять минут мы еще влепим новую порцию.

– Четыре румба к зюйду! – обращается он к рулевому.