Чтение онлайн

В начале часа сигналом уведомили адмирала, что готовы сняться с якоря.

В 4 часа прибыл к нам пароход "Громоносец", показал свое имя, салютовал вице-адмиральскому флагу 11 пушечными выстрелами, на что с корабля "Имп. Мария" был сделан сигнал: примите сей сигнал за ответ на ваш салют".

Павел Степанович не изменяет своей обычной скромности.

С утра 20 ноября корабли, в рекордный срок исправив важнейшие повреждения, готовы сняться с рейда Синопа.

В лазарете корабля 55 раненых; 16 убитых матросов лежат на палубе корабля, зашитые в парусину. Адмирал принял на себя первый удар турок, и экипаж "Марии" имеет почти половину потерь всей эскадры.

– Дешево отделались. 38 убитых! Под Наварином на одном "Азове" больше погибло, – поздравляет Нахимова Корнилов.

– Тридцать семь, Владимир Алексеевич, – лукаво отвечает Нахимов. "Одесса" в мой счет не входит… Да-с, берегли народ.

– Вот только на "Ростиславе" раненых умопомрачительное число – 104. С чего бы это? – спрашивает Корнилов.

Павел Степанович оживляется.

– Вот, дорогой Владимир Алексеевич, случай, где героизму нет меры.

– Граната ударила в одно из средних орудий, разорвала оное и зажгла, во-первых, кокор-с, во-вторых, занавес. Занавес навешен был для подачи картузов с нижнего дека. Тут и пострадали от ожогов человек сорок пятьдесят матросов, которые стали тушить пожар. Матросская самоотверженность… Это, однако, не все. Горящие части занавеса попадали в люки крюйт-камерного выхода. Некоторые люди, опасаясь за камеру, бросились к дверям. Понимаете, какая могла бы подняться суматоха, буде они крикнули бы наверху: "Горит крюйт-камера!" Положение спас мичман Колокольцев. Запер двери и велел открыть люк и клапаны. Люди, успокоясь, принялись тушить. Прекрасный офицер!

Корнилов все эти дни возбужденно внимателен к Нахимову. Он подчиняется свойственному ему порыву великодушного признания.

– Это вас надо восхвалять. Это ваше воспитание, дорогой. Помните, как я растерялся на "Азове" при подобном случае, а вы…

– Ах, какая неловкость, – спешно перебивает Нахимов, – мы с вами еще пленного турецкого командующего не навестили. Пойдемте, Владимир Алексеевич. Да и что вы на себя клевещете? Ваша, батарея тогда палила лучше всех. Хорошо бы все мичманы были такие, как вы.

Они почти не расстаются в эти дни, и Корнилов не по-обычному много времени уделяет людям – беседует с ранеными матросами и офицерами, подчиняется стремлению Нахимова улучшить состояние госпитализированных, а то и просто приласкать страдающих. Так, он выдерживает час целый у постели матроса Майстренко, потерявшего от ожога зрение, терпеливо слушает сбивчивый рассказ слепца о бое и о главном его герое Павле Степановиче. Может быть, вопреки непоседливости, и способен он так терпеливо слушать, потому что матрос любит Павла Степановича и из рассказов его особенно ясно следует, что вполовину победа добыта под Синопом благодаря непререкаемой и неколебимой вере экипажей от простых рядовых в любимого командира-наставника, Павла Степановича. Владимиру Алексеевичу хочется выслушивать это еще и еще. Таким образом он убеждает себя: все случилось как должно, и хорошо, что он опоздал выполнить волю Меншикова, не успел принять командование перед сражением от Нахимова и предоставить нынешнему победителю лишь управление частью эскадры наряду с Новосильским и Панфиловым.

Владимир Алексеевич подражает Нахимову эти дни в обращении с подчиненными, но когда они идут навестить плененного на одном из фрегатов Осман-пашу, он вновь становится горделивым свитским генерал-адъютантом, первым руководителем черноморских моряков.

Однако Павел Степанович не удивлялся внезапной умиленной кротости Корнилова, не поражает его и эта перемена. Он скромно отступает на второй план, предоставляет Корнилову и допрашивать побежденного врага и вести с ним беседу.

Осман-паша, кряхтя от боли в помятой руке и раненой ноге, встает с койки и задергивает шторку на иллюминаторе. Турецкому командующему невесело смотреть на верхушки мачт затопленных кораблей и прислушиваться к продолжающимся- взрывам. И о своей эскадре он избегает говорить. Он выражает сожаление, что пострадал город.

– Жители сознают, что в этом вина вашего командования, – перебивает его Корнилов. – Жители, оставшиеся в городе, просят нас принять их под свое покровительство либо вывезти их в Севастополь.

– Греки? Греки – плохие подданные, – презрительно морщится турецкий адмирал.

– Греки – отличные граждане своей страны и любят Россию, – парирует Корнилов.

Осман-паша недоверчиво косится. Старому турку трудно представить себе, что к грекам можно относиться хорошо. Они – причина бед турецких феодалов с начала века. И турецкий адмирал рад, Корнилов переходит к другой теме. Да, действительно, турки собирались высадить на Кавказском побережье большой десант. Пароходы Слейда делали с этой целью рекогносцировку и щедро снабдили горцев порохом и свинцом. Но бой с "Флорой" помешал выполнить эту задачу до конца, а потом эскадра оказалась блокированной, не дождавшись подкрепления.

– Упорство и решимость господина Нахимова были так велики! – Осман-паша почтительно наклоняет голову в сторону Павла Степановича, и Нахимов чувствует себя вынужденным сказать что-либо ласковое побежденному.

– Надеюсь, у вас есть все необходимое? И вы довольны врачебным уходом?

Осман-паша опять привстает.

– Ваше превосходительство очень любезны. Я в раю после моих бедствий. Я пролежал ночь в луже воды почти без памяти. Наши негодяи украли мою шубу и сундук. Ваш офицер, взяв меня в плен, дал мне свое пальто. Я видел, что ваши люди так же отнеслись к матросам, разделяющим мою несчастную судьбу.

– Да, – охотно подтверждает Нахимов, – наш народ добр и отходчив. А бой был короток.

Он не заканчивает своей старой мысли, что лучше русского человека не злить, и неясно бормочет извинения: служба требует его присутствия на другом корабле.

– Вы и врага завоевали, – шутит Корнилов, возвращаясь на пароход "Одесса".

– То есть как это? – изумляется Нахимов, выведенный из задумчивости.

– Да Осман-паша, ясно, влюбился в вас.

– Что толку? Победою нашей вырыта большая пропасть, для большой войны кровь пролилась, – негромко, серьезно говорит Павел Степанович и машет рукой, обрывая себя.

22 ноября при тихом ветре эскадра возвращается в Севастополь. Пароходы буксируют изрешеченные ядрами корабли, Толпы севастопольцев собираются на берегу, приветственно машут шапками и платками. Корабли севастопольского отряда расцвечиваются флагами, салютуют победителям.

Но когда к "Константину" пристает гичка Меншикова, он, затянутый в генерал-адъютантский мундир, еще у борта резко обращается к Нахимову:

– Почему нет карантинного флага? Немедленно поднять.

Скромность Павла Степановича велика, и признания, Меншикова ему не нужно, но не чересчур ли велико новое оскорбление?

Нахимов отступает на шаг и молча глядит на князя. Этот взгляд говорит: "Я не ослышался? Точно, вы так приветствуете эскадру, уничтожившую неприятельский флот?"

Наконец медленно и спокойно он поясняет:

– Ваше высокопревосходительство, мы на берег, команды не спускали и в карантине не должны быть. Таково мнение и вице-адмирала Корнилова.

– Я приказываю и прошу не рассуждать. – Князь по-старчески брызгает слюной, кашляет.

Павел Степанович наклоняется и быстро, необычно для него, шепчет:

– Хорошо, ваша светлость, но обернитесь к фронту. Герои Синопа, – он указывает на шеренги матросов, стоящие в ружье, – ждут поздравления от главного начальника флота России.

– Я, господин вице-адмирал, не для любезностей приехал. Я требую дела. – Ментиков резко поворачивается и спускается в гичку.

– Вот-с награда, – горько шепчет Нахимов и вдруг возвращается к строю и звучно здоровается.

– Адмирал Меншиков от имени государя императора поздравил вас, дорогие мои товарищи, с победой. Награда будет всем, храбрецы. Но самая большая награда, у каждого из нас в груди – мы исполнили свой долг перед Россией, перед любимым отечеством.