Чтение онлайн

Он подходит к фланговому, целует его в губы и разводит руками:

– Всех расцеловать не могу.

– Урра! Урра! Урра! – разносится по шеренгам эки-п-ажа "Константина" и подхватывается на других кораблях.

Меншиков в гичке вздрагивает от этого неожиданного победного клича.

"Неприятный господин, решительно неприятный боцман этот Нахимов. И, кроме ордена, он ничего не получит. Ничего больше!"

После сожжения турецкого флота последовали взаимные обвинения. Турки упрекали британского и французского послов, пообещавших послать эскадры в Черное море, тогда как на деле все корабли морских держав не выходили из Босфора. Турки поносили Слейда – Мушавер-пашу – за бегство из Синопа и называли его виновником поражения Осман-паши. Англичане и французы возмущались вероломством, которое якобы проявили русские моряки во главе с Нахимовым, напав на слабые силы турок, к тому же имевших лишь мирные намерения.

Однако солидный "Тайме", выражая тревогу и истинные интересы своих хозяев, решился приоткрыть своему читателю истину. Павел Степанович читал: "Нельзя было отнять у России право топить корабли враждебной державы, так как Турция раньше Синопского сражения объявила войну и предприняла нападение у Кавказского побережья на русские суда". А со статьей в "Таймсе" носился восхищенный и счастливый за друга Михаила Францевич. В конце концов, один большой абзац он стал произносить наизусть, поднимая руку жестом оратора:

– "Синопское поражение дает повод к важным заключениям о превосходстве русского флота и негодности турецкого. Мы, в Англии, привыкли с пренебрежением смотреть на первый и любоваться последним, потому что он руководим английскими офицерами. Но и по сбивчивым показаниям лиц, оставшихся в живых после этой битвы, можно довольно ясно высказать два или три положения.

Часть русского флота держалась в море несколько дней в такую ужасную погоду, когда ни турки, ни английские пароходы не смели показываться в море… Боевой порядок русских в деле был удивительный, а такого совершенного истребления и в такое короткое время еще никогда не бывало". 7

Как и опасался Павел Степанович, синопская победа толкнула недругов России к действиям; она стала предлогом для перехода к агрессии английского и французского правительств. Страх, что Россия овладеет турецкими проливами и левантийской торговлей, понудил приказчиков западных промышленников и купцов шагнуть от угроз и дипломатических баталий к прямой войне! В зиму 1853/54 года война еще не объявлена, стороны еще пишут ноты, заявления и декларации, но флоты союзников входят в Черное море и готовятся к экспедиции в Балтику, и транспорты принимают для высадки на русских морских границах сухопутные войска королевы Виктории, императора Наполеона и турок.

Черноморцам приходится думать об обороне устьев Дуная и Днепра, Азовского моря, Кавказского и Крымского побережий и самого Севастополя. В таких обстоятельствах вице-адмиралу Нахимову некогда даже на зиму перебираться в городскую квартиру. Служба вынуждает его не спускать флага на "Двенадцати апостолах". А зима в Севастополе на редкость сурова. Непрерывно дуют норд-остовые холодные ветры. Стужа сковывает льдом мелководные бухточки, снег запорашивает плоскую возвышенность Северной стороны, овраги и балки. Снег белит Рудольфову и Зеленую горы, Мекензиевы и Инкерманские высоты. В Северной бухте, затрудняя сообщения с городом, ходят крутые волны, а море бушует так, что до весны нечего рассчитывать на постановку перед входом на рейд защитного плотового бона.

На палубах кораблей или в доках, где исправляются и вновь вооружаются "Гавриил" и "Уриил", впрочем, дела столько, что необычные морозы забываются. То надо изобретать способы работы при нехватке материалов, то перераспределять по стройкам рабочих, в которых везде недостаток, то контролировать обучение рекрутов на вновь устраиваемых батареях или в десантных батальонах. От утомляющей цифири, в справедливом возмущении негодным оружием, провиантом и снаряжением, в раздражении медлительностью и равнодушием морского министра и крымского главнокомандующего князя Меншикова другой раз даже на морозе в жар бросает. Но вот после трудового дня Павел Степанович уходит на отдых в каюту, и тут холод сразу пробирает до костей. На градуснике четыре-пять выше нуля. Кипяток быстро остывает. Прихотливые чеканные листочки изморози на стеклах и мерзкая сырость, которой тянет из каждой щели, нагоняют грусть. Через силу просматривает Павел Степанович горку газет, перескакивая с растерянных сообщений российских послов к хвастливым заявлениям министров западных держав, с петербургских новостей к невеселым оповещениям об явном уклонении австрийского и прусского дворов от союзных обязательств. А письма – после Синопа шлют их адмиралу со всех концов России возрастающим потоком! – он сгребает в сторону и отдает адъютанту. Отвечать нет ни сил, ни желания.

Еще в прошедшем году всякие препоны со стороны чиновников, бюрократических душ, сановных тупиц взрывали Корнилова, и Павлу Степановичу приходилось успокаивать друга. Нынче они словно обменялись ролями. Владимир Алексеевич неизменно бодр и радужно смотрит на будущее, и совестно его огорашивать своим неверием в то, что политические и военные обстоятельства будут благополучны. А иначе думать Павел Степанович не может.

Однажды половину дня он проводит с вольными матросами, числом до двух тысяч добровольцев, явившихся на пополнение корабельных экипажей. Милые, честные люди, простые, хорошие сыны русского народа! Они выражают вслух убеждение, что нет таких врагов у России, которых не побить под руководством Нахимова. "Известно же после Синопа, что есть нахимовские моряки!.."

Так и подмывает объявить: "Друзья мои, кроме врагов заграничных есть свои враги победы в отечестве, и первый из них Александр Сергеевич Ментиков". Но это он может говорить самому себе в тиши каюты, когда трясется от кавказской лихорадки, а на берегу – одному Михайле Францевичу. Даже для Владимира Алексеевича горькие мысли Павла Степановича остаются тайною. Словам Нахимова, вырвавшимся в Синопе, он не придал значения и успел их забыть. А в кипучей деятельности Корнилов не успевает соразмерить масштабы приготовлений и масштабы опасности, какую представит для черноморцев европейская коалиция. Хоть он и предполагает, что Севастополь может быть атакован одновременно с моря и с суши, но ему кажется, что сил для отражения флота и десанта будет достаточно. Он рассуждает с опытом моряка, но в вопросах войны на берегу всецело доверяет сухопутному начальнику князю Меншикову. А светлейший почему-то твердо определяет наибольшее число войск, которых может выставить против Севастополя объединенный противник, в тридцать тысяч.

Уже накануне официального объявления Англией и Францией войны Владимир Алексеевич удовлетворенно рассказывает Нахимову:

– Теперь мы за Севастополь можем быть спокойны. На Бельбеке имеем бригаду, да вокруг города три дивизии. На рейде ваша эскадра не только для обороны готова, но и для атаки в море. Шесть вооруженных пароходов с "Владимиром" во главе – тоже сила. Ни войти, ни пустить на нас брандеры врагу не удастся.

– С Дуная какие вести? – спрашивает Павел Степанович, морщась от горькой хины.

– Вот-вот, им еще и не до Крыма, потому что наши Дунай перешли и к осаде Силистрии приступают.

– С желанием взять оную?

– Коли наступать взялись, так как же?..

– Боюсь, Горчаков, да и сам фельдмаршал Паскевич пуще всего озабочены не раздражать Австрию. Тут один офицер из флотилии дунайской сказывал, что в горчаковском штабе опасаются появления австрийской армии в ' тылу и на всякий случай имеют план обратного перехода реки с полным очищением дунайских княжеств.

– Но это ужасно!