Чтение онлайн

Проводив Новосильского к трапу, Павел Степанович разбирает почту. В свете покачивающейся лампы его глаза устало скользят по газетным столбцам. Ничего хорошего нет в сообщениях с Запада, ничто не говорит о том, что в Петербурге понимают, какая буря будет трепать российский корабль. Когда адмирал писал Меншикову и Корнилову о присылке кораблей для уничтожения турецкой эскадры в Синопе, где-то в глубине души таилась надежда, что его отзовут и не сделают несвоевременного вызова коалиции. Завтра черноморцы разобьют турок, но что дальше? К войне Россия не подготовлена. Все живое в ней удушено, и даже вооружаться она не может без покупок у нынешних врагов.

Над каютой топот ног, шуршат по палубам снасти. Офицеры и матросы готовятся выполнить свой долг. Жребий брошен. Остается вести черноморцев в битву и победить. Вспомнив Наварин, он испытывает удовлетворение. Отданные приказания точнее и яснее распоряжений Кодрингтона. Диспозиция точно указывает наивыгоднейшее место каждого корабля для борьбы с батареями и судами противника. Приказ решительно требует сосредоточенного огня, предусматривает безопасность движения и порядок управления в бою.

Павел Степанович вынимает свою записную книжку. Поперек листка записано для памяти: "Евгений - доставить место в бою". Надо ему поручить такое дело, чтобы император не мог отказать в восстановлении офицерского чина.

Адмирал спускается в мидель-дек. Подвахтенные укрылись здесь от холодного ветра и мирно спят на голых досках палубы. Павел Степанович берет у мичмана Костырева фонарь, и свет падает на груду тел.

–  Почему не у всех овчины? Подите к вахтенному лейтенанту. Немедленно раздать!

–  Матросы сами жалеют, ваше превосходительство. В сражении...

–  Вздор. Глупо. Для сражения нужен здоровый, бодрый матрос. Интендантство овчины новые даст. Да и утром уложиться успеют. Подите-с. Барановского, ежели повстречаете, просите ко мне.

Он идет на бак. Фонарь вырывает из темноты головы, разметавшиеся руки. Разносится здоровое сонное дыхание уставших людей. Но не все спят. В темноте золотыми угольками светят цигарки, и матросы сидят в кругу светляков. Адмирал вышагивает из темноты неожиданно:

–  Поди, утром будете клевать носами. Почему не спите?

Матросы вскакивают.

–  Садись, садись, - нетерпеливо ворчит Нахимов и светит в лица матросов.
– Старые служивые, а плохой пример даете молодым. Пора уже второй сон видеть,

–  Старикам сон не требуется, ваше превосходительство.

–  Байки слушаете?

–  Письма нам господин квартирмейстер пишут. Адмирал теперь видит в кругу света Евгения Шахматова.

– И много вас к нему на очередь? Э, да вы так до утра просидите. Давай-ка помогу. Кому еще? Ничего, ничего, не ломайся. Держи фонарь.
– Павел Степанович усаживается рядом с Ширинским-Шихматовым и приготавливается писать.

–  "Любезная супруга Анастасия Александровна, низко кланяется вам любящий муж ваш, матрос первой статьи сорок первого экипажа линейного корабля Черноморского флота "Императрица Мария" Шевченко Федор Тарасович. Перво-наперво, - матрос колеблется и, повысив голос, продолжает: - сообчаю, что письмо это писано перед сражением с туркой на турецкой гавани Синоп и писал его отец наш любимый виц-адмирал Павел Степанович Нахимов".

–  Это, брат, напрасно.

–  Сделайте милость, Павел Степанович, - требовательно говорит Шевченко.
– "И потому прошу вас, любезная, дорогая супруга, сохраняй письмо, оно для черноморца равно что Георгиевский крест..."

–  Правильно, Шевченко, - говорит другой старик.

–  Правильно, - шепчут матросы и сдвигаются вокруг адмирала.

–  Скажи, пожалуйста, до чего прост, - умиляется один из стариков, когда адмирал уходит.

–  Да, хороший, на редкость сердечный человек, - задумчиво говорит Ширинский-Шихматов.
– Еще перед моим разжалованием был случай под крепостью Субаши. На корвете "Пилад" заболел рожей лейтенант Стройников. Его свезли на берег, да второпях ничем не снабдили. Офицеры с адмиральского фрегата доложили Павлу Степановичу, что Стройников без денег, без чаю и сахару. Так адмирал свою провизию отослал и двести рублей последних денег. А потом вызвал командира "Пилада" и отчитал: "Стыдно-с, говорит, непростительно, черство. Вы человек семейный, у вас дети, сыновья. Что, если бы с одним из них так поступили? Прощайте". И отвернулся от капитана.

–  Пожалел, значит, офицера, - говорит кто-то.
– Известно, каждый барин свою белую кость бережет.

–  Много ты понимаешь, - сердито огрызается в темноту Шевченко.
– Павлу Степановичу все одно - чи офицер, чи матрос. Даве летом на Графской дожидались мы его в шлюпке. Народу привалило со слободки, баб, ребят, инвалидов, кого хошь. Окромя фуражки, и не видать Павла Степановича. Ну, подошел я, а все гудят: "Павел Степанович, ваше превосходительство, отец наш..." А адмирал, значит, одному старику фуражку надевает - нечего, мол, кланяться низко - и вроде как увещевает прочих, что разом только "ура" кричат, а коли дело есть, так по порядку говорить надо.

–  Осерчал, значит?
– опять спрашивает насмешливый голос.

–  Какое осерчал! Велел к тому старику, что кланялся, плотников отправить, другому выдал пять рублей, а двум вдовам по трешке. Все, что было при себе, видать, роздал, потому когда тут старушка протиснулась и на девочек адмиралу показала, што отца их на верфи бревном зашибло, так он огляделся, подозвал одного мичмана и сказал: "Дайте мне, молодой человек, взаймы до завтра сколько есть у вас..."

–  Больше тыщи, значит, имеет, - не унимается скептик.

–  У адмирала доходов, кроме жалованья, нет, - вмешивается Ширинский-Шихматов.
– А заботится он о матросах, потому что видит в нас боевых товарищей. Вместе мы служим, вместе смерть встречаем.

–  Вместе!
– обозленно поднимается матрос.
– Вместе нас с офицерами линьками бьют и под килем протягивают? Эх, князь, осерчал на тебя царь, а не равняйся ты с нами. Барин барином остается. Офицерам ордена выходят за сражения, а нам что? Кого за борт в холстине не кинут, тот серебряный целковый получит. Нужен он мне, как корове собачий хвост.
– Матрос в сердцах ожесточенно выколачивает трубку на краю бочки и, грузно переваливаясь, исчезает в темноте.

–  Иди проспись, дура, - с досадой ворчит кто-то вслед.

А всем неловко, словно кто-то сорвал одежды с каждого и все они перед хорошим барином сидят голышом.

Старый Шевченко первым нарушает тяжелое молчание:

–  Вы не серчайте, Евгений Александрия, горько матросу. Однако не вся правда в его слове. Потому что турки против русского народу, особливо против нас на Украине, баламутят испокон века. У нас и песни поють про турецкую неволю и про лыцарей-казаков, воевавших с ними. 11^щ&^ак_а^_д^^^__у_^1&ня^^=^ш1Е..^аЕся^в2.^гуж^.. не кажи, що недюж. Завтра и той матрос, и кажный в команде покажутъ, що народ у нас лихой и нашим Павло Степанычем обученный. Не злякаемся Синопу. Народ про наше дело услышит, а народом же земля величается.

–  Народом земля величается, - повторяет как эхо Ширинский, устраиваясь под рострами ко сну.

Его будит жесткая частая дробь барабанов. В утренних сумерках музыканты играют зорю. Зябко дрожа, бывший лейтенант стягивает бушлат поясом с абордажным ножом и топором и всматривается в простирающийся над морем зыбкий туман. Ветер разгоняет мглу и открывает многослойные рваные облака. Находит полосою дождь, но слева ясно и можно видеть вторую колонну кораблей. "Париж" плывет впереди "Трех святителей" и "Ростислава", растянув огромные крылья парусов до клотиков высоких мачт.