Чтение онлайн

"Если и сегодня не придут, надо решаться на атаку..."

Кажется, ночи не будет конца. Павел Степанович шагает и шагает, пока не бледнеет мрак, пока не возникает наконец линия горизонта в аспидно-серой дали.

Вдруг марсовые, едва слышные в стоне ветра, закричали, перебивая друг друга:

– Паруса с веста!

–  Три корабля!

–  Фрегаты на норде!

Капитан Барановский решается высказать вслух тревожащую Нахимова мысль:

–  Неужто новые турецкие силы?

Кажется, что отряд неизвестных кораблей держит курс прямо на вход в Синопскую бухту. Нахимов молча наблюдает. Как бы то ни было, без боя идущим кораблям не войти. Курсы пересекутся перед входным мысом. Он наставляет трубу на быстро выдвигающийся вперед фрегат. Что-ты в нем хорошо знакомое. Этот длинный бушприт, слишком короткая бизань... Конечно, "Кагул". Вот его позывные ползут к клотику фок-мачты.

–  Либо поддержка, либо смена нам, капитан.

Нахимов высказывается возможно равнодушней. Но Барановский угадывает, что, если случится смена, адмирал будет глубоко обижен.

–  Как можно на смену, ваше превосходительство? Мы терпели месяц с неделею все беды крейсерства, заперли противника, а теперь другие будут славу получать?

–  А вы подождите возмущаться, вон фрегат доносит, что у него на борту наш Костырев. Ложитесь в дрейф, примите мичмана и пошли ко мне.

Но еще до прибытия Костырева обстановку уясняет сигнал с головного корабля под контр-адмиральским флагом. Новосильский пришел с "Парижем", "Тремя святителями", "Константином", "Кулевчей" и "Кагулом" под команду Нахимова.

–  Это все сделал Владимир Алексеевич, - рассказывает мичман.
– Я был вызван к нему немедля. Князь зачем-то уезжал в Симферополь, и Владимир Алексеевич ему вдогонку послал свое решение. И как он, Павел Степанович, при мне распек Станюковича за бездействие, за промедление ремонта кораблей нашей дивизии! Обещался лично быть с пароходами, как только их приготовят в плавание.

–  Сейчас хоть один самовар готов?

–  Никак нет. Но к концу недели четыре смогут идти. Войска перевозили из Одессы, и машины у них сейчас разобраны.

–  Поздно. Будем действовать без них, мичман.

Шканечный журнал "Трех святителей" буднично рассказывает о дне 17 ноября. "В исходе седьмого часа пополудни сигналом велено развесить мокрое белье для просушки. В 8 часов сигналом велено построиться в две колонны на правый галс по упавшему под ветер кораблю "Ростислав".

В 8 часов по рапорту воды в корабле 15 дюймов, больных по команде нижних чинов 4 человека. В 8 часов пеленговали Пахиос, находились от оного к М\У в расстоянии 25 миль.

Ветер брамсельный, средний, с зыбью. Облачно.

В начале часа спустились на 5. Корабль "Ростислав" держал ближе к ветру. В половине часа, придя в кильватер корабля "Ростислав", привели бейдевинд на правый галс. В ? часа эскадра построилась в ордер похода двух колонн по назначенной диспозиции. В сие время по сигналу с корабля "Императрица Мария" отдали у марселей один риф. В 9 часов сигналом требовали со всех судов командиров. В сие время, обсервуя адмирала, убрали паруса, остались под марселями, легли в дрейф на правый галс.

В четверть часа спустили с боканцев шлюпку. Командир корабля, капитан 1-го ранга Кутров, отправился на корабль "Императрица Мария" к вице-адмиралу Нахимову..."

В кают-компании "Марии" собираются все командиры кораблей. Наваринец Истомин - капитан 1-го ранга и командир "Парижа", бывший лейтенант "Силистрии" Ергомышев - командующий на "Константине", отличный моряк Кузнецов - командир "Ростислава", командир "Чесмы" Микрюков, угрюмый холостяк (относительно его сломанного носа флотские остряки пустили не один анекдот), и молодые капитан-лейтенанты Будищев и Спицын, командующие фрегатами. Они все в сборе, когда приезжает Кутров, и сгруппировались вокруг стола, на котором разложен вычерченный флаг-штурманом Некрасовым план рейда с неприятельскими стоянками и береговыми батареями. Кутров становится сзади Истомина и через его лысеющую голову всматривается в раскрашенную бумагу.

–  Господа, а ведь "Фазли-Аллах" - это наш "Рафайл", который турки забрали в 1829 году. У нас таких стариков даже на брандвахте не осталось. Истомин живо оборачивается к нему:

–  Он перетимберован в 1848 году и даже удлинен. Одно время на нем было 60 пушек, потом для облегчения их сняли - и теперь 44.

–  Все равно, - небрежничает Кутров, - это не противник, старая гнилая посудина.

Барановский комически раскланивается.

–  По диспозиции, кажется, мне его брать. Значит, никакой чести не будет?
– Микрюков угрюмо хрипит:

–  Государь заявил после сдачи "Рафаила", что, буде он попадет в наши руки, сжечь его и смыть таким образом позор пребывания черноморцев под оттоманским флагом.

Неловкое молчание.

–  А бог с ним, с "Рафаилом", - восклицает Истомин.
– Господин Морозов, - обращается он к старшему артиллерийскому офицеру, - вы рассматривали укрепления берега. Каменные или земляные брустверы?

Морозов любит излагать свои соображения пространно и усложняет их математическими выкладками. Очень трудно следить за его речью. Сообщая о характере защиты синопских батарей, он отвлекается на морские атаки портов Танжера и Алжира, Копенгагена и устья Шельды, Акры и Александрии.

–  Итак, - вежливо уточняет Истомин, - основание батарей каменное, но выше амбразур земляной настил? Морозов, не слушая, продолжает:

–  Обращу ваше внимание, господа, на случай из последней, прусско-датской войны. Сильный корабль "Христиан VIII" нерасчетливо атаковал батареи, сооруженные в 18 и 12 футах над уровнем моря. Датский капитан истратил множество снарядов и не произвел на батареи видимого влияния. Тогда как бомбы и каменные ядра с более возвышенной батареи зажгли корабль и взорвали его на воздух,

–  Авось бог помилует, - снова мягко останавливает лектора Истомин. Под Наваркном мы прошли мимо батарей почти без выстрела.

–  Что Наварин!
– восклицает Морозов.
– Из всего известного о крепостной пальбе бомбами в суда явно, что при теперешнем вооружении береговых батарей кораблям несравненно труднее мериться с ними. На каждые восемнадцать футов крепостной стены - доказал господин Саар и сие_ подтвердил знаменитый Дуглас - с корабля можно целить только в дуло одного орудия. Перед крепостью же, напротив, предмет, представляющий до двух тысяч квадратных футов, не считая рангоута и парусов.