Чтение онлайн

Удивительная все же удача была для Павла Степановича, что в эти тревожные, напряженные недели и месяцы он мог, не задумываясь о впечатлении, обращаться со своими обидами и горестями к Михаиле Францевичу. Но летом Меншиков стал настойчиво требовать, чтобы директор Гидрографического департамента отправился в Николаев для исполнения планов Главного Морского штаба. Ив самые критические дни Павел Степанович остался вновь один. Рейнеке даже не мог рассчитывать, что друг найдет время писать. Он подрядил сообщать ему о Павле Степановиче нового адъютанта, тоже смоленца и родственника Нахимовых, капитан-лейтенанта Воеводского.

Еще 25 августа 1854 года ушли из Коварны, Бальчика и Варны и соединились в море эскадры англичан и французов - пятьдесят линейных кораблей и фрегатов, сто военных пароходов и триста союзных транспортов. Но так как Меншиков разоружил и свез на берег орудия и команды малых судов Черноморского флота, так как пароходо-фрегатам запрещено уходить в море, то главнокомандующий в Крыму ничего не знает о движении неприятеля до сообщения с Лукулльского телеграфа 1 сентября...

За Северным укреплением гнедой маштачок Павла Степановича обгоняет колонны Минского пехотного полка. Белая едкая пыль улеглась, кони лейтенанта Костырева и вестового казака идут рядом и бьют хвостами назойливых мух. Море поднимается гладкой, шелковой, серо-синей пеленой, и вдали обозначаются частые дымки и белые паруса. С холма до устья Качи можно обозреть флот союзников, медленно двигающийся в трех колоннах на север. Кажется, вдоль берега ползет большой город, разделенный двумя проливами, город со множеством дымовых труб и высоких частоколов.

–  И не счесть их!
– вырывается у казака.

Павел Степанович долго разглядывает армаду англо-французов.

Со стороны Севастополя транспорта прикрываются военными судами англичан. Французская эскадра мористее. В общей сложности на эскадрах никак не меньше трех тысяч орудий. И, судя по числу транспортов, военные корабли или вовсе не везут десанта или весьма мало связаны войсками, чтобы они не мешали флоту вступить в сражение. Неужто поздно приказал Владимир Алексеевич изготовиться к походу?

Тяжело горбясь, Нахимов неловко перебрасывает ногу через седло.

–  Мученье-с верховая езда без привычки. Двадцать пять лет, с Мальты, не садился на коня, и вот... У вас тоже, Костырев, посадка раскорякой. Не годится этак ездить молодому человеку. Что, ежели вас возьмут в морскую кавалерию? Помнится, покойный адмирал Головнин рассказывал, как в волонтерскую службу на английском фрегате в Вест-Индии они составляли конницу из моряков. Так...

–  Павел Степанович, - перебивает Костырев, - как вы можете сейчас вспоминать, сейчас...
– голос лейтенанта срывается, он оглядывается на отставшего казака и почти шепчет, спрашивая:

–  Выйдем с эскадрой?

Они выбираются на пригорок, красные яркие лучи слепят лошадей. Нахимов вертится в казачьем седле и щурится на заходящее солнце.

–  А разве я знаю, что прикажет светлейший? Пока главнокомандующий решил ожидать неприятеля на Альме. Будто войска союзников прибыло до семидесяти тысяч и помешать высадке десанта под защитой пушек с флота невозможно-с. Значит, от нас ничего не потребуется князю.
– Он склоняет голову и пускает маштачка в галоп.

Великий мастер быстрого натиска, Суворов на месте Меншикова потребовал бы от Ушакова отвлечения военной части флота противника и диверсии к амбаркирующим судам. Суворов не дожидался бы устройства врага на берегу, он сам устремился бы на него. Да и в море...

Искусство лавировать - великое дело. Незаметно выйдя ночью с рейда, обойдя охраняющий флот, во взаимодействии с армией можно нанести тяжелый урон неприятелю, можно сорвать его высадку... Но Меншиков не Суворов, а Корнилов и Нахимов не вольны в своих действиях, как Ушаков. Или это несправедливо в отношении князя? Или он, Нахимов, не понимает войны на сухопутье?..

Пять дней эскадра ждет приказа выйти из бухты и сразиться с неприятельским флотом, занятым охраной сотен транспортов. Но приказа флоту действовать - нет. И Корнилов выслушивает самодовольное утверждение Меншикова, что враг оправдал все его расчеты, дал ему время собрать войска.

–  Сам же князь на Альминской позиции больше чем оправдал надежды союзников. Они не только высадили армию с провиантом, инженерным инструментом и обозами, но и получили в Евпатории наши запасы фуража, хлеба и скота, - выкрикивает Корнилов ночью в каюте Нахимова. Он только что вернулся из штаба Меншикова в Бельбеке и размашисто ходит вокруг стола.

–  Я должен был писать государю... Князь не дал флоту дела, и, если проиграет сейчас сражение, мы будем в ловушке... Я смотрел позицию. Левый фланг не укреплен, мало артиллерии, высоты, с которых можно бы препятствовать флоту участвовать в сражении, не заняты. Они, видите ли, труднодоступны. Как будто противник собирается на маневры в Павловске. Вы слышите, Павел Степанович?

–  Слушаю, Владимир Алексеевич.

–  Я потребовал участия нашей эскадры в общем деле, вызывался поддержать левый фланг. Он отказал. Вы слышите, Павел Степанович? Князь запрещает морякам отстаивать подступы к Севастополю.

–  Теперь он прав, - помедлив, грустно говорит Нахимов.

–  Вы говорите это? Вы?!
– всплескивает руками Корнилов.

–  Я, Владимир Алексеевич. Мы могли сразиться с англо-французами пять дней назад, еще вчера. Но завтра неприятельскому флоту не придется беспокоиться об армии. Она уже на суше-с и сама-с за себя постоит. Теперь мы не можем иметь никакого успеха. Теперь жизни наших моряков и наши пушки надо приберечь.

–  Для чего?
– запальчиво спрашивает Корнилов.

–  Об этом я не могу судить. Преждевременно-с судить, - так же грустно говорит Нахимов.
– Но, - он подходит вплотную к Корнилову и берет в свои большие крепкие руки его тонкие пальцы, - но выполнить свой долг русских, долг военных моряков - учеников Лазарева - мы сумеем-с. Надейтесь, Владимир Алексеевич, на воспитанные нами экипажи...

С утра 8 сентября в Севастополь доносится гулкая канонада, а к четырем часам в городе и на кораблях распространяется весть о поражении. Корнилов оказался прав. Высоты левого фланга, которые Меншиков считал обеспеченными природой, легко форсирует французская дивизия Боске. Вооруженные дальнобойными штуцерами стрелки поражают с утесов расположенные в лощине русские батальоны. Корабельная артиллерия французов сбивает русскую легкую батарею. Вместо того чтобы стянуть свои войска и перейти в атаку на зарвавшуюся дивизию французов, командующий русским левым флангом генерал Кирьяков приказывает отступать. Когда Меншиков во втором часу дня осознает ошибку своей диспозиции и хочет ее исправить, время уже утеряно. Он едва может сосредоточить шесть тысяч против четырнадцати тысяч французов и турок. И русские гладкоствольные ружья почти бессильны против мощного и четкого огня нарезного оружия. Русские солдаты становятся совсем бессильными, когда патроны расстреляны, а патронные ящики оказываются где-то за пять верст, на правом фланге.

Поражение на левом фланге приводит к общему наступлению союзников по всему фронту Альминской позиции. К семи часам, после ожесточенной борьбы на правом фланге и в центре, все проиграно. Напрасно солдаты выказывают замечательное мужество, начальники высших соединений губят дело полной тактической безграмотностью, и армия союзников занимает Альминскую позицию. Меншиков вынужден отводить войска к Каче.

Приехав на Качу, Павел Степанович покидает Корнилова, спешащего за распоряжениями к главнокомандующему. Он втискивается в группу моряков и молодых артиллерийских офицеров. Темно, и его не узнают, и он слышит попреки на отсутствие взаимной связи в действиях войск, на отсутствие предварительных распоряжений; никто не знал, что нужно делать в бою, откуда вызывать резервы, где брать снаряды и патроны. Он слышит негодующие характеристики командующему. Меншиков посмел обвинять войска в недостаточной стойкости. Он презрительно отозвался о минцах, владимирцах и егерях, по три раза ходивших в атаки. Слышит рассказ о солдатских жалобах: из генералов никто доброго слова не сказал рядовым - ни перед сражением, ни после него...

"Что в сравнении с этой страшной правдой о гнилости всех основ русской военной силы трагедия Черноморского флота?" - думает адмирал.

–  Теперь, может быть, и у нас поймут, что дело не в шагистике, а в обучении отдельного бойца, в образовании штабных начальников, в совершенствовании оружия, - волнуется какой-то сапер.

–  Кто на это годен в нашем генералитете? Нет, господа, другие люди должны нами управлять!
– страстно восклицает знакомый Нахимову голос. Ну, конечно, это неугомонный Евгений Ширинский-Шихматов. Царь возвратил ему за Синоп чин лейтенанта, но за "преклонностью лет" приказал от службы отставить. Что тут делает лейтенант в отставке?