Чтение онлайн

И с домашним заданием тоже – физрук видит, мальчишка сделал уроки, проверит и: «Чего сидишь? Бери коньки, иди катайся». С понятием был мужик. Курить нас отучил. Была в интернате голубятня, директор себе завел, любил он с голубями повозиться, очень любил. Ну и корм для них тоже, понятно, откуда – с нашего стола и, казалось бы, чего проще взять да подсыпать птичкам чего-нибудь, с голодухи отомстить директору, только мы понимали – птицы-то причем?

Голубей мы не трогали, мы за голубятней курили, на перемене или после уроков враз как зашабим, ну и дыму от нас, наверно, порядком было. Физрук раз нас застукал, второй и предупредил, что третьего не будет, еще раз увидит, по башке всем надает. Одного увидит – одному, двух – двум, десять увидит, значит, все десять получат. Мог. Он мог и десятерым вломить, здоровый мужик был, но для нас у него было другое наказание – соревнования. Провинился – отдыхай! И для нас это было действительно наказанием – готовишься, а провинился – всё, до свидания, никаких соревнований! Обидно.

И относился он к нам по-другому, не как все: не унижал, не издевался, не нянчился и калеками нас не считал. Нормальными людьми мы себя чувствовали у него на уроках, потому физкультуру любили, и со спортом у нас было все в порядке: зимой на коньках, на лыжах. Огромная клумба была перед входом, и мы на лыжах вокруг нее друг за другом круги наворачивали. И в хоккей мы играли. В хоккей стали играть, когда наши канадцам наваляли. В пионерской комнате по телевизору смотрели, вернее, слушали, как комментатор Николай Озеров кричал: «Го-о-ол!!!»

Да, играли мы в хоккей, и я стоял на воротах. На воротах слепые стояли, а тот, кто еще видел, в нападении и в полузащите играл. Почему слепых на ворота ставили? Ворота были маленькие, насдевают на вратаря побольше и в ворота поставят, чтоб шайба от него отлетала. Конечно, были травмы, много было травм, но все равно играли, зимой в хоккей, летом в футбол. Еще гоняли консервную банку. Тут уж играли все, банку мы хоть и не видели, но слышали хорошо. Делились на две команды и так бились, будь здоров, как! Еще весной и осенью бегали на 60 метров, на 100, все, как положено – становились на старт, по команде начинали бег, физрук стоял на финише и кричал, не переставая в мегафон: «Давай! Давай! Хорошо бежишь! Беги на меня!», и мы бежали на его крик. У кого лучше всех получалось, ходили в спортивные секции на стадион, потом, как водится, соревнования. Перед соревнованиями участникам усиленное питание – по две порции давали, ну и надо сказать, команда наша всегда занимала первое место.

Опять я увлекся, что-то понесло меня, на воспоминания, давайте уж с распорядком дня закончим. После ужина до отбоя полная лафа: опять шашки, домино, шутки, подначки, рассказы всякие, про жизнь, про дом, про то, кто что прочитал. Когда уже в старших классах учились, радиоприемник ВЭФ крутили. Братишка старший мне подарил, он тогда в загранплавание на траулерах, сейнерах начал ходить, прилично зарабатывать стал. Что слушали? «Голос Америки», «Би-Би-Си», «Свободу», передачи Виктора Татарского, политику не слушали, больше музыку – джаз, рок-н-ролл. Это уже когда постарше стали, а до 5-го класса в 9 часов Воспитутка кричала «Отбой!», и попробуй кто-нибудь пикни. А как не пикнуть, если так и тянет рассказать про черную-черную комнату, про руку мертвеца? Вот за эту «руку» Витьку Лазарева воспитательница подняла с кровати и заставила стоять до двенадцати ночи, а чтобы Лазарю спать не хотелось, окунала ему голову в бачок с водой. Большой такой бак с питьевой водой стоял у нас, с краником, с кружкой на цепочке, вот в него и окунала. Подкрадется тихонько, а чего не красться, Лазарь тотальник был, подкрадется, видит носом клюет, и резко, с размаху башкой в бачок бултых!

Пока мы маленькими были, сильно воспитательницы издевались над нами – подзатыльники были обычным делом. За что наказывали? За любую провинность, даже самую незначительную. Как? Да очень просто. Самое распространенное – уборка класса. Сначала нужно было полить цветы, пыль вытереть. Цветы и пыль – дело пустяшное, а вот пол! Для начала надо все из парт вытащить: клочки там всякие, корки хлеба, потом пол подмести, собрать мусор и выкинуть, а уж потом за мытье, т.е. сходить в туалет, налить в ведро воды, взять швабру, тряпку и вымыть. И дело это для слепого совсем непростое: сначала сдвигали все парты к одной стене, вымоешь одну сторону, потом к другой стене и другую сторону моешь, а потом еще нужно парты по местам расставить. Что еще могли издевательского учинить наши воспитатели? Могли на перемене завести весь класс в спальню, дать команду «Раздевайтесь и ложитесь», через пару минут вернуться и объявить подъем, а это значит, что нужно по новой кровати заправлять. Тумбочки наши постоянно обыскивали, а что в тумбочке, кроме личных вещей, зубной щетки и порошка, книжки и пр., что может быть – заначки: хлеб засохший из столовой, еда какая-нибудь, помет крысиный. Да мало ли что может быть в тумбочке у мальчишки – нож складной, отвертка – да черт знает, что может быть, себя вспомните. Все это воспитатели выгребали, потом на утренней линейке срамили нас. Разные воспитатели были, приходили новые, поначалу с душой, с теплом человеческим, через год, через два зверели, что делать – с волками жить, сами понимаете, и не бросишь работу такую – в интернате к зарплате, хорошей зарплате, еще 25% доплачивали.

Стали старше – стали нас по-другому наказывать: провинившийся должен был взять шефство над умственно отсталым. Про умственно отсталых я чуть позже расскажу, мы их «дебилыми», не дебилами, а дебилыми называли. И вот такого дебилого нужно было учить постель заправлять, шнурки завязывать и все остальное прочее, т.е. тому, что сам знаешь и умеешь. Еще та, скажу я вам, работка: шнурки дебилый начинал завязывать раза с пятидесятого, а то и с семидесятого, а что говорить про иголку с ниткой, но если он что-нибудь запомнит или выучит, то все – это навеки, навсегда.

Бывало, из дома письма приходили, и нам их читали вслух те же воспитательницы, читали непросто, с комментариями. Какие комментарии были, думаю, без объяснения понятно. Нам же домой писать не имело смысла: писать мы могли только Брайлем, а кто дома нашу писанину разберет, воспитутку просить, так неизвестно, что она там напишет.

Унижали нас, попрекали слепотой с самого начала, с самого первого класса, дескать, неблагодарные мы: воспитатели, учителя заботятся о нас, чуть ли не жизнь свою отдают, а вы?! Вон на западе капиталисты проклятые вообще никак о слепых не заботятся, а у нас вас учат, кормят, обувают и одевают, и так без конца.

Не нравилось мне в интернате, жаловался я родителям, просил, чтобы в другой перевели. Мать просила: «Учись, сынок, как-нибудь», а отец: «Терпи, Юрка, еще неизвестно будет ли там лучше» – это он так после немецкого лагеря, ну и нашего тоже.

Что делать? Терпел, не я один такой был, мы, конечно, как могли, старались отвечать воспитателям тем же, но как могут отомстить, что могут сделать, слепые мальчишки злобным садисткам с опытом детской колонии? Терпели, что еще оставалось? Терпели, как могли, учиться-то надо. Вот мы и до учебы добрались.

Как мы учились? Обыкновенно, как в обычной школе, те же предметы и дисциплины, только вместо чистописания нас учили писать шрифтом Брайля. Многие, наверно, и не представляют, что это за шрифт и как им писать. А пишут так: в специальный планшет, его еще называют прибор, кладут лист плотной бумаги. Бумагу заложили, прибор-планшет закрыли, в планшете имеются маленькие прямоугольные отверстия – клетки, располагаются они в виде строк и столбцов, и вот в этих клетках накалывают буквы, цифры, знаки накалывают. Буква «а», к примеру – это одна точка в верхнем левом углу клетки, «б» – две вертикальные точки, одна в верхнем левом углу, вторая под ней, всего в клетке можно наколоть шесть точек. Накалывают точки специальным маленьким шильцем с металлическим затупленным концом – грифелем его зовут. Взял грифель в одну руку, пальцем другой отверстие-клеточку нащупал, кончик грифеля подвел, надавил – наколол какую надо цифру или букву, переходишь к следующей клетке, когда надавливаешь грифелем из-за того, что бумага плотная, получается щелчок. Пишут шрифтом Брайля построчно, но не слева направо, как все, а справа налево. Как всё, что нужно написали, открываем планшет, вытаскиваем лист, переворачиваем и читаем, т.е. ведем пальцем вдоль строки, и ведем уже как все – слева направо. Вот и вся премудрость.

С Брайлем у меня поначалу не пошло, но к концу 1-го класса я разобрался, что к чему, потихоньку начал читать и писать, а то уже в дебилые хотели переводить. В интернате были слепые и слабовидящие – нормальные и умственно-отсталые, были с ДЦП, и все мы до 5-го класса учились вместе, в 5-м нас рассортировали, получался один класс для «нормальных» слепых и один для умственно отсталых. Эти отсталые жили в интернате до шестнадцати лет, потом их направляли на предприятия общества слепых – в СССР по КЗОТу полноценно трудиться, т.е. работать полный восьмичасовой рабочий день, можно было только с шестнадцати лет. Были и такие, что полностью умственно отсталые, учиться они не могли и их направляли на работу в производственный цех. Имелся в интернате такой цех, станки разные в нем стояли, и эти полностью отсталые на них работали, доверяли им самые простые и безопасные операции, и зарабатывали они там сущие крохи – рублей 30 в месяц, не больше.

Интернатские к дебилым по-разному относились, кто-то нормально – спокойно, ну дебил и дебил, кто-то, в основном из слабовидящих, любил поиздеваться, а чего не поиздеваться. Если никто не видит – делов-то: подойти в столовой к дебилу и его же тарелку с кашей ему же на голову надеть.

Был у нас один с подглядом альбинос, т.е. с остаточным зрением, тихий, спокойный такой, беда у него была – недержание. Бывает недержание ночное – это когда по маленькому, у альбиноса недержание было по большому, и прихватить его могло, где и когда угодно: ночью в спальне, на уроке, на улице, тогда он срывался и бежал в туалет. Когда успевал добежать, когда нет, и мы это чувствовали, обоняние-то у слепых дай бог. Прозвище обидное ему дали, звали сначала «Дрисня течет», потом просто «Дрисней». Безобидный был, откликался на прозвище с улыбкой, и улыбка у него жалкая какая-то была. Травили Дрисню все и первым травить начал тот, кто конфеты шоколадные под одеялом ел, он и прозвище придумал, и издевался больше всех. В тот раз с Дрисней на уроке это приключилось, мы это по запаху поняли, учитель сказал: «Обосрамился» и отправил его в туалет. Из-за парты Дрисня вылезал медленно, осторожно и также медленно и осторожно шел по проходу, а главный обидчик его выскочил из-за парты, догнал и дал пинка под зад, чтобы всё, так сказать, равномерно и на большую территорию в штанах распределилось. Издевался он не только над Дрисней, над всеми – зрение у него было получше нашего, вот он и старался, как мог. Стравливал нас между собой, пустит слушок, что этот про того так сказал или потихоньку возьмет у одного из тумбочки что-нибудь и подложит другому, вот смотрите, крыса в классе завелась и много еще чего. Застукать его, схватить за руку мы по причине слепоты не могли, догадывались чьи это проделки, но не пойман не вор, да и связываться не сильно хотелось: не тронь – вонять не будет. А он куражился, а чего не покуражиться-то над слепыми, тем более силенок у него поболе было, чем у любого из нас. Забавлялся он так до 5-го класса. В 5-м классе перевелся к нам из другого интерната Вовка Иванов – крепкий такой парнишка, да и еще видел чуть-чуть. Тот негодяй по своей методе сразу начал над Вовкой издеваться. Номер не прошел. Тогда он решил изменить тактику, стал с дружбой подъезжать, с конфетами и снова не вышло. А потом и вовсе на пакости какой-то попался, Вовка его разоблачил, хотел бучу поднять, да только мы не сильно его поддержали, смирились уже с подлыми выходками, привыкли, а новенький нет.