Жизнь Джейн Остин
Шрифт:
Эти неприятные обстоятельства несколько омрачили свадьбу Анны и Бена Лефроя, которую сыграли в Стивентоне в ноябре. Анне не терпелось поскорее покинуть родительский дом, а отцу с мачехой — отправить ее восвояси. Воспоминания о свадьбе оставила младшая сестра и подружка невесты Каролина — ей тогда было девять лет. Записала она их, правда, лишь спустя многие годы, но это нисколько не умаляет исключительной живости описания самого события и обстановки, мало изменившейся со времени детства тетушки Джейн.
Мой брат [Джеймс Эдвард] в то утро приехал из Уинчестера, однако всего лишь на несколько часов. Все мы легко позавтракали наверху, и между 9 и 10 часами невесту, мою мать, миссис Лефрой, Энн [племянницу Бена] и меня отвезли в церковь в нашей коляске. Джентльмены прибыли туда пешком. Погода была унылая, облачная, но дождь так и не начался. Время года, безлюдная дорога в полмили к одинокой старой церкви, серый свет ноябрьского утра, проникающий через узкие окна, ни печи, чтобы согреться, ни радующих глаз цветов, ни друзей, будь они высокого или низкого положения, чтобы пожелать всего доброго и отметить столь знаменательный день, — все это окрасило нашу свадьбу в невеселые тона… Мистер Лефрой прочел молитвы, отец благословил новобрачных. Псаломщик, разумеется, тоже был, хоть я его и не помню; но я совершенно уверена, что больше в церкви никто не присутствовал, и никого не приглашали к позднему завтраку, за который мы уселись, как только вернулись домой. Не думаю, чтобы тогда мне все это казалось грустным, суматоха в доме, различные приготовления развлекали меня… Мне казалось, что в доме настоящее торжество. Завтрак был отменным по понятиям тех времен: разные виды хлеба, горячие булочки, тосты с маслом, язык, ветчина и яйца. К тому же шоколад на одном конце стола и свадебный торт посредине подчеркивали праздничность момента. Я и Энн Лефрой, девяти и шести лет, были в белых платьицах и с белыми лентами на соломенных шляпках, полагаю купленных ради такого случая. Вскоре после завтрака молодые отбыли. Им предстояло длительное путешествие в Хендон [207] . Прочие Лефрой отправились домой [в Эш], а мы с мамой — в Чотон погостить в Большом доме, занятом в то время многочисленным семейством моего дядюшки, капитана Остина [Фрэнком, Мэри и пятью их детьми]. Отец задержался дома и присоединился к нам через несколько дней. Мне кажется, я слышала, что мистер Дигуид пришел тем вечером разделить с ним компанию. А слуг угощали сладким пирогом и пуншем. Такими были свадебные торжества в Стивентоне в 1814-м!
207
Хендон — пригород Лондона в 11 км от центра столицы. — Примеч. пер.
Это было очень в духе Остинов, и именно над этим насмехалась в «Эмме» миссис Элтон: «И белого атласа в обрез, и кружева на фату — жалкое зрелище!..» Но не нужно быть миссис Элтон, чтобы счесть достойным сожаления тот факт, что даже старая миссис Остин, любившая Анну больше прочих внуков, не явилась на ее свадьбу, как и ни одна из тетушек и ни один из дядюшек Джейн Остин. Когда Джейн в следующий свой приезд в Лондон посетила племянницу в Хендоне, то осудила ее за приобретение пианино («Спустя полгода она станет мечтать, чтобы эти двадцать четыре гинеи вернулись в виде простынь и полотенец; а играть хорошо она все равно никогда не будет…») и уличила в мотовстве за покупку лиловой ротонды. «Ты же знаешь, от нее только этого и жди», — написала она Фанни, единственный раз в своей жизни выражаясь, как злобная старая тетка. Чем же Анна заслужила подобное отношение? Никто так ничего и не объяснил. Впрочем, раздражительность тетушки Джейн быстро прошла, и вскоре она вновь писала Анне милые добрые письма.
В Рождество миссис Остин также написала Анне, чтобы сообщить: «Только что закончила новый роман Скотта „Уэверли“ [208] , который доставил мне больше удовольствия, чем все новомодные произведения (исключая тетушку Джейн)». В свои семьдесят пять она все еще была остра на язык. На второй день Рождества [209] она в очередной раз рассталась со своими дочерьми: те отправились навестить старых друзей, соседей и родню — сперва Алитею и Элизабет в их новом доме в Уинчестере, неподалеку от кафедрального собора, затем Джеймса и Мэри в Стивентоне (там Крещенский сочельник отпраздновали со сладким пирогом и танцами для самых молодых из присутствующих), были званы еще на один пирог к Брэмстонам в Окли-холл, где встретились с Шутами, на обед к Джону Порталу и его супруге в Лейверсток, а еще переночевали у Лефроев в Эше. В Стивентоне сестры успели дважды повидаться с Томом Шутом. У него был приход в Норфолке, подаренный ему семьей, когда он оставил службу в милиции и принял духовный сан. Каждую зиму Том привозил с собой из Восточной Англии в Хэмпшир лошадей, чтобы поохотиться во владениях старшего брата бок о бок с Джеймсом Остином и юным Джеймсом Эдвардом, если тот был свободен от занятий в Уинчестере.
208
Хотя Вальтер Скотт опубликовал его анонимно, Остины были среди тех, для кого авторство этого романа не составляло секрета — несомненно, благодаря Джону Мюррею.
209
26 декабря. В Англии его еще называют День рождественских подарков. — Примеч. пер.
Сколько поводов для зевоты дали бы мадам де Сталь все эти хэмпширцы среднего возраста, соседи, знавшие друг друга не один десяток лет: вдова с сыном, учащимся в Уинчестере, и незамужней умницей-сестрой, член парламента, никогда не бравший там слова, бизнесмен-землевладелец, печатающий пятифунтовые банкноты для правительства, любящие поохотиться сквайры и сельские священники с семействами, скучные дамы со своими пирогами и оранжереями. Все это достаточно далеко и от того мира, что Джейн создавала в «Эмме»: вымышленная деревушка в Суррее, двадцатилетняя героиня, «красавица, умница, богачка», с отцом, столь же глупым, как леди Бертрам, и сестрой замужем за лондонским юристом, образцовый хозяин соседнего поместья, молодой священник — пренеприятный льстивый лицемер, большая школа для девочек неподалеку… А еще, конечно, бедная красавица по имени Джейн, которая нарушает правила своего круга и чуть не расплачивается за это, став гувернанткой (английский эквивалент рабства). Джейн Остин вернулась в Чотон и там закончила роман 29 марта 1815 года. Последние главы дописывались в те дни, когда враг мадам де Сталь Наполеон сбежал с острова Эльба, собрал войска и восстановил свою власть в Париже.
«Мэнсфилд-парк» успешно разошелся, но Эджертон отказался печатать второе издание. Скорее всего, писательница показала ему «Эмму» по окончании, и он как-то замялся, сделал не слишком выгодное предложение — и на этом его сотрудничество с Джейн Остин закончилось. Лишь осенью, когда она уже начала следующий роман, за «Эмму» взялся другой издатель, Джон Мюррей. Он был основателем «Ежеквартального обозрения» и издателем Байрона. Рукопись Остин по его просьбе прочел редактор «Обозрения» Уильям Гиффорд и не смог сказать «ничего, кроме хорошего», и о ней, и о более ранних работах Джейн. Гиффорд предложил немного поработать над текстом, «причесать» его, а Мюррей вызвался купить права на роман вместе с правами на «Мэнсфилд-парк» и «Чувство и чувствительность» за четыреста пятьдесят фунтов. Генри от имени сестры отказался. Затем он заболел, и Джейн согласилась на публикацию «Эммы» без аванса, с выплатой отчислений; Мюррей же должен был получить десять процентов от доходов с продаж. Он также обязался выпустить второе издание «Мэнсфилд-парка».
«Эмму» начали печатать. Между тем Генри становилось все хуже. Доктора были так встревожены, что Джейн пришлось срочно вызвать Джеймса и Эдварда. Братья выехали немедленно, и Джеймс по дороге захватил с собой Кассандру. Все трое, прибыв на Хэнс-плейс, обнаружили Генри почти при смерти. На попечении мадам Бижон оказались сразу пять человек, и на целую неделю дом на Хэнс-плейс сделался обиталищем страха. Но болезнь отступила так же быстро, как и началась, и Генри пошел на поправку. Джеймс уехал домой, Эдвард 2 ноября отправил дочери «успокоительное письмо» и на следующий день также отбыл. Генри был еще слаб и нуждался в уходе, но опасность миновала.
Среди прочих врачей к Генри пригласили придворного лекаря, и, когда кризис был позади, тот сообщил Джейн, что принц-регент является большим почитателем ее романов, а принца известил, что писательница в Лондоне. В результате библиотекарю принца-регента Джеймсу Станиеру Кларку было велено пригласить ее посетить библиотеку в Карлтон-хаусе [210] . Визит состоялся 13 ноября. Джейн не оставила никаких записей ни о том великолепии, что там увидела, ни о чувствах, которые испытала. Известно лишь, что мистер Кларк настоятельно советовал ей посвятить свою новую книгу принцу. Так на обложке «Эммы» появилась следующая надпись:
210
Карлтон-хаус — с 1783 по 1820 г. лондонская резиденция принца-регента, будущего короля Георга IV. — Примеч. пер.
Сама Джейн Остин предлагала написать на титульном листе просто: «Эмма, посвящается принцу-регенту с позволения его королевского высочества», но Джон Мюррей ее поправил. Марта Ллойд дразнила Джейн, порицая за корыстные побуждения, заставившие сделать это посвящение. На деле же писательница сопротивлялась этой затее до тех пор, пока ей не указали, что высочайшее пожелание — это высочайший приказ. Мюррей, разумеется, был счастлив и отпечатал две тысячи экземпляров трехтомного издания (на тот момент — самый большой тираж Остин) по двадцать одному шиллингу [211] .
211
В течение года были распроданы 1250 экземпляров, но затем продажи резко упали. В 1821 г. Мюррей распродал остаток тиража «Эммы» и второе издание «Мэнсфилд-парка», выпущенного им в 1816 г., по сниженным ценам. Эти романы были переизданы лишь в 1833 г. издателем Ричардом Бентли.
Принц не стал утруждать себя выражением благодарности за посвящение. Королевский этикет не требовал этого. Он даже не счел необходимым как-либо сообщить писательнице, прочел ли он «Эмму». Он получил свой личный экземпляр, в особом переплете, в Лондоне в декабре 1815 года, а библиотекарь написал Джейн спустя три месяца, 27 марта 1816-го, из Брайтона: «Я уполномочен передать Вам благодарность его королевского высочества принца-регента за прелестный экземпляр Вашего превосходного последнего романа… Лорд Сент-Хеленс и многие представители знати, находящиеся здесь, выражают Вам справедливую похвалу». Но что, хотелось бы знать нам и, несомненно, Джейн, думал принц о мисс Вудхаус и Фрэнке Черчилле? Несколько вежливых слов о «прелестном экземпляре… превосходного последнего романа» оставляют чувство неудовлетворенности. «Что бы он ни думал о моей части работы, Ваша, кажется, ему вполне понравилась», — сухо писала Джейн Мюррею.