Чтение онлайн

Вот описание хороших манер, доведенных до совершенства, и доказательство яростного желания не афишировать свою болезнь.

Теперь всю волю и остающуюся энергию она направила в самое важное русло — начала новый роман. «Сэндинтон» никогда не упоминается в ее письмах, но между январем и мартом она написала двенадцать глав этого удивительного произведения. Если для некоторых особая привлекательность «Доводов рассудка» заключается в том, что это последняя книга Остин, этакая нежная лебединая песнь, — один взгляд на то, что ей воспоследовало, сразу смывает подобные сентиментальные мысли, как холодным душем. Какой еще смертельно больной писатель предпринимал подобную атаку на ипохондрию? Здесь нет и следа творческого угасания, напротив, все силы устремлены в совершенно новом направлении. Тема отличается от тех, что Остин разрабатывала прежде. Место действия — прибрежная деревушка, которую пытаются превратить в модный курорт. Здесь за новеньким Трафальгар-хаусом собираются построить «небольшой дом полукругом… „Полумесяц Ватерлоо“», поскольку «это, как теперь ясно, звучит более актуально» [219] , а молодой корыстолюбец с дальним прицелом «возводит на полоске пустоши… изысканный коттедж». Язык так же свеж, как и предмет, во многом благодаря новому персонажу — мистеру Паркеру, этакому специалисту по связям с общественностью эпохи Регентства.

Мистер Паркер оставил свой старый фамильный дом ради Трафальгар-хауса, флагмана нового курорта, который готов начать борьбу за посетителей. Сэндинтон для Паркера является «второй семьей, столь же близкой его сердцу, но, очевидно, более занимавшей его ум. В разговоре он постоянно возвращался к этой теме. Сэндинтон… был… золотыми копями мистера Паркера, его лотереей, игрой на бирже, а также постоянным предметом для размышлений; его занятием, надеждой и будущностью». Впрочем, он доставляет мистеру Паркеру и немало тревог. Злободневность темы поражает: герои пренебрегают старыми ценностями, упор делается на нахрапистость, умение выдержать конкуренцию и показать свой товар лицом.

«Сэндинтон» — отрывок романа, который Кассандра называла «Братья», а все остальные члены семьи просто «последней работой» до того, как Чепмен опубликовал его под этим названием в 1925 году, — являет собой опыт сатирического повествования более широкого размаха, чем прежние произведения Остин. Здесь в монологах мистера Паркера разрабатывается прием, удачно использованный писательницей в образах мисс Бейтс и миссис Элтон в «Эмме». Вдохновленный видом новшеств в сэндинтонских обувных лавках, Паркер кричит: «Прогресс, настоящий прогресс!.. Мэри, дорогая, посмотри-ка на витрины Уильяма Хили. Синие туфли, нанковые ботинки! Кто бы мог ожидать этого от башмачника в старом Сэндинтоне! Витрину обновили совсем недавно. Когда мы проезжали здесь месяц назад, никаких синих туфель в помине не было. Чудесно! Что ж, в свое время и я приложил кое к чему здесь руку». Словно бы дух Диккенса парит здесь над Джейн Остин.

Стиль ее повествования обещает нечто совершенно новое. Героиня, прогуливаясь по округе туманным утром, видит через ограду парка «что-то белое, похожее на платье женщины. Она тут же вспомнила о мисс Бриртон и, подойдя к ограде, в самом деле очень явственно, несмотря на туман, увидела мисс Бриртон, сидевшую неподалеку… вид у мисс Бриртон был очень спокойный, а рядом с ней сидел сэр Эдвард Денем. Они сидели так близко друг к другу и были так поглощены приятной беседой, что Шарлотта мгновенно почувствовала, что ей остается только молча отступить назад». Здесь почти кинематографической сменой планов, внутри которых она словно бы наводит фокус, Остин определенно опередила время и саму себя. Сэр Эдвард Денем — молодой баронет, который начитался Ричардсона и почувствовал, «что создан быть опасным человеком», — именно это он и тщится изобразить в тумане парка. Среди прочих персонажей — «крепкий и широкоплечий» malade imaginaire [220] , предпочитающий какао и тосты физическим упражнениям на свежем воздухе, и сестра мистера Паркера Диана, воплощение «деловитости на грани безумия», которая без передышки болтает и сует нос в чужие дела. Отрывок романа прерывается прежде, чем читатель успевает понять, в каком направлении развивается действие. С определенностью можно сказать лишь, что «Сэндинтон» обещает увлекательное путешествие под предводительством автора, одаренного наблюдательностью и свободным, богатым воображением…

Это путешествие не было предпринято, вместо него состоялось куда более мрачное. 18 марта Джейн приостановила работу, поскольку у нее начался «жар и приступ разлития желчи». Она чувствовала себя так скверно, что могла «писать что-либо лишь по крайней необходимости». Вместе с матерью и Кэсс она только что нехотя облачилась в «старый поношенный траур» по дальнему родственнику (ох и ненавидели же они, должно быть, эти черные облачения), а 28 марта умер еще и дядюшка Джеймс Ли-Перро. В свои восемьдесят два он почил тихо и мирно. Особенно скорбела миссис Остин. Скорбела — и надеялась на перемены в участи ее семейства после оглашения завещания брата. Джейн уверила Кассандру, что чувствует себя получше, и настояла, чтобы та поехала в Беркшир помогать тетушке Ли-Перро. С ней вместе на эти важные похороны (кто-то может заметить: более важные, чем некоторые из семейных свадеб) отправились Джеймс с супругой и Фрэнсис. Однако, когда зачитали завещание, выяснилось, что покойный оставил все своей вдове и что лишь после ее кончины каждый из племянников мог рассчитывать на наследство по одной тысяче фунтов. Это ошеломило не только присутствующих, но и миссис Остин, которая осталась с младшей дочерью в Чотоне. Джейн перенесла рецидив, как она это назвала, объясняя свое самочувствие шоком от беркширских известий. Для нас, впрочем, очевидно, что болезнь понемногу прогрессировала. Как бы то ни было, в начале апреля ей пришлось просить сестру вернуться. Когда Анна и Каролина пришли навестить ее

С середины апреля она не вставала с постели. Слишком слабая, чтобы бороться с недугом, она страдала от жара по ночам; ее беспокоили выделения непонятного характера, заставившие согласиться на визит врача из Уинчестера. Его «компрессы мало-помалу принесли ей облечение». Затем 27 апреля Джейн, никому не сообщая об этом, написала завещание — оно было адресовано «мисс Остин», но никем не заверено. Есть все основания полагать, что с этого момента у нее уже не оставалось особой веры в собственное исцеление. А еще она деловито записала сумму ожидаемых доходов от продажи ее романов, «сверх шестисот фунтов». На деле вышло лишь восемьдесят четыре с небольшим фунта.

После визита Джеймса и Мэри она согласилась, чтобы ее отвезли в Уинчестер. Там ее могли пользовать врачи из местной больницы, которые считались не хуже столичных. Все это Джейн разъясняла в письме Энн Шарп перед отъездом из Чотона. Она писала подруге, что была очень слаба, но теперь к ней возвращаются силы. Это замечательное письмо, живое, полное любви, написанное фирменным остиновским слогом, — некоторые фразы нужно перечитывать, чтобы понять смысл до конца: «Чем жить до глубокой старости, я бы предпочла умереть сейчас, благословленная нежной привязанностью своего семейства, — прежде чем я переживу их или их любовь ко мне». Джейн пишет, что стала «инвалидкой благовоспитанной и сносной». Джеймс и Мэри предложили для поездки свою коляску: «В вещах подобного рода миссис Джеймс Остин — сама доброта! И все же в целом ее не назовешь дамой широких взглядов». Как ни больна Джейн, ее стиль — в превосходной форме. Письмо местами забавно, а еще оно честное и теплое даже там, где писательница обычно не проявляла особой теплоты: «Бедная мама… очень страдала за меня, когда мне стало хуже». Совершенно неожиданно она вызывает на страницах письма дух французской «колдуньи» семнадцатого века Элеоноры Галигай де Кончини, которая, если верить Вольтеру, заявила своим судьям перед тем, как отправиться на костер, что ее волшебство — всего лишь воздействие сильных духом на слабые умы (Mon sortil`ege a 'et'e le pouvoir que les ^ames fortes doivent avoir sur les esprits faibles). Не Элиза ли в свое время читала Вольтера и рассказала ей об Элеоноре? Но откуда бы Джейн ни узнала о ней, в ободрение подруге она напоминает: «Галигай де Кончини на вечные времена» — и сама, пожалуй, не уступает француженке силой духа. И подписалась: «Больная или здоровая, поверьте, Ваш любящий друг». Энн Шарп хранила это письмо как сокровище и перед собственной кончиной передала его в надежные руки [222] .

Элизабет Хиткоут нашла жилье для Кассандры и Джейн в Уинчестере. Алитея в то время была в Швейцарии, «резвилась, как и половина Англии», писала Джейн. Из Чотона выехали 24 мая. Генри ехал шестнадцать миль верхом возле коляски, в которой сидели его сестры. Всю дорогу лил дождь, словно окутывая мягкой пеленой зеленые пейзажи. Вместе с Генри коляску сопровождал один из сыновей Эдварда, Уильям, и Джейн беспокоилась, что они промокнут. Затем приехали в скромный домик, принадлежавший некой миссис Дэвид, — номер 8 по уинчестерской Колледж-стрит. Дом располагался между школьными постройками и старой городской стеной, перед ним росло несколько деревьев. Он был построен прямо на заливном лугу, даже без подвалов, которые бы уберегали его от сырости. Зато Джейн и Кэсс могли располагать здесь двумя гостиными и двумя спальнями, одна из которых — с эркером. Джейн писала племяннику Джеймсу Эдварду: «Мистер Лифорд говорит, что вылечит меня, а если ему не удастся — придется подготовить петицию и представить ее настоятелю собора и преподобным отцам, не сомневаясь в моем исправлении, которое воспоследует от этого почтенного, благочестивого и ученого собрания».

Это было ее последнее письмо.

Элизабет Хиткоут каждый день приходила на Колледж-стрит. Джейн вывозили на свежий воздух в портшезе, позволяли самостоятельно ходить из одной комнаты в другую, и она уверяла всех, что чувствует себя лучше. Кассандре так не казалось. Она послала за Мэри Остин, которая приехала в пятницу 6 июня. «Обедала с обеими мисс Остин, а потом оставалась с Джейн, пока Кэсс ходила в церковь», — писала Мэри в своем дневнике в воскресенье, а в понедельник: «Джейн стало хуже, я сидела с ней». Вторник: «Джейн в большой опасности». Затем записи прекращаются на несколько дней. Тем временем Генри послал письмо Фанни, чтобы предупредить ее о состоянии тетушки. В ее дневнике за 14 июня можно прочесть: «Письмо от дяди Г. О. — печальный отчет о моей бедной дорогой тете Джейн». Генри также написал Чарльзу, предполагая, что тот приедет в Уинчестер, как только сможет. А Джеймс писал сыну в Оксфорд: