Чтение онлайн

Муж Марии, Генрих Болингброк, граф Дерби, не присутствовал при рождении своего старшего сына и наследника. Человек действия, авантюрист и воин, он проводил все свое время в постоянном движении, от одного замка к другому, из одной области в другую, от одного лагеря к другому. Зима и весна 1386-1387 гг., во время первых месяцев беременности Марии, были для него особенно напряженными. Тогда Болингброк, как и большинство представителей своего сословия, готовился отразить крупномасштабное вторжение исконного врага с другой стороны Ла-Манша. Поле пятидесяти лет непрерывных войн, практически все из которых проходили на территории французов, теперь они готовились нанести серьезный ответный удар. Все лето 1385 г. и зиму 1386-1387 гг. в нормандские посты стягивали корабли, людей и провиант. Англичане, так же как и французы, лихорадочно готовились к боевым действиям. Сам Болингброк вместе с отрядом воинов из двух тысяч человек прибыл на службу королю, чтобы защищать свою страну. Но время шло, и энергия французов пошла на убыль: один за другим они начали покидать порты в Ла-Манше и отплывать назад под безопасный кров своих домов. Угроза миновала. Англия могла вздохнуть спокойно, а Болингброк – направиться в Монмут, чтобы повидать своего наследника, того самого принца, который через тридцать лет покажет французам, как следует завоевывать земли. Но Болингброк здесь надолго не задержался. Несколько недель блаженства в кругу семьи, несколько партий в шахматы со своей молодой женой – и он снова пустился в путь. В этот раз вместе с другими знатными лордами он сражался с воинами своего собственного государя, Ричарда II, пытаясь ограничить растущую абсолютную власть короля и его фаворитов. Победа лордов-апеллянтов – Болингброка, герцога Глостера и графов Арундела, Уорика и Ноттингема – у Рэдкот Бриджа и последовавшее за этим кровавое истребление фаворитов короля возвестили о наступлении одного из немногих и самых спокойных периодов за все время смутного правления Ричарда II. Однако месть за успех Болингброка и четырех других лордов-апеллянтов станет целью политики Ричарда II в последние годы его правления.

Генрих Болингброк был старшим сыном Джона Гонта, герцога Ланкастера, четвертого сына Эдуарда III. Когда ему было 19 лет, Джон Гонт женился на сонаследнице дома Ланкастеров, своей кузине Бланке. Половина имений этого рода была неплохим наследством для честолюбивого юноши. Но когда в следующем году умерла сестра его жены, в его руки попало все колоссальное наследство Ланкастеров, что, несомненно, частично компенсировало горечь утраты. Джон Гонт, как и приличествовало сыну короля, стал магнатом, членом группировки, состоявшей примерно из дюжины благородных семей, чьи владения и власть были настолько велики, что они оказывали ощутимое влияние на политику Англии позднего Средневековья.

Власть магната зиждилась на земле. Его главной обязанностью и стремлением было увеличить свое наследство – то есть земельные владения. Арифметика власти была крайне проста. Больше земли означало больше денег, больше денег значило больше замков, а также больше людей, которые бы трудились на магната. Деньги и люди приносили власть и славу. Власть же позволяла многое, но прежде всего приобрести еще больше имений. Мы видим, что, за исключением некоторых случаев, в XIV в. происходило накопление земли и усиление власти магнатов. Увеличить наследство можно было разными способами. Поместья часто покупали на деньги, добытые на войне, которая была излюбленным занятием знатного сословия. Земельные владения могли также приобрести путем брака. Но самым прибыльным и в то же время самым рискованным способом увеличения наследства было завоевать благосклонность короля. Монаршего расположения можно было достичь различными способами. Как мы уже увидели, выгодно было быть сыном короля. Можно было также выиграть битву для монарха или, по меньшей мере, показать себя на поле боя выдающимся военачальником. Не менее важно было правильно принять решение, на чью сторону встать во время гражданской войны. Истоки огромного наследства Ланкастеров восходят как раз к землям Симона де Монфора [2] , конфискованным после его поражения при Ивземе, где его разгромил будущий король Эдуард I. Но пожалуй, самым привычным способом снискать милость государя было успешное лавирование при королевском дворе. Если в такую игру при дворе мог играть новый человек, который стремился возвеличить свою семью, то аналогичную роль с равным же успехом мог выполнить и авторитетный магнат. Но для всех такая игра была изматывающей и требовала большого умения и выносливости. Как сказал один француз: «Двор – это толпа людей, которые, притворяясь, что поступают во благо всех, собираются вместе, чтобы надувать друг друга; поскольку вряд ли найдется хоть один человек, который не был бы вовлечен в процесс купли, продажи или обмена своего дохода, а иногда и своей старой одежды – так как все мы, находящиеся при дворе, являемся купцами из высшего общества, мы покупаем других людей – и, бывает, за их деньги продаем им нашу собственную драгоценную душу».

Награды победителям в этой игре были неимоверно крупными. Магнат имел значительно больше шансов одержать верх над остальными соперниками, ибо богатство и счастье обычно приходят к тем, кто уже богат и счастлив. Королевский подарок состоял из конфискованных земель, а также других владений, которые возвращались к Короне из-за отсутствия наследников в обмен на пенсионы, должности и благодаря женитьбе на наследницах. Но то, что король пожаловал, он мог и отобрать, и в большинстве случаев в эпоху правления Ричарда II король как раздавал, так и отнимал, пытаясь тем самым ослабить власть магнатов, подчинив их своей абсолютной воле.

В лиге магнатов не сомневались в том, кто является их вождем. Богатство дома Ланкастеров увеличилось трудами знаменитых и талантливых представителей этого рода, которые прибегали ко всем вышеперечисленным способам. К моменту рождения Генриха его дед, Джон Гонт, добился того, что власть Ланкастеров стала практически равной власти самого Ричарда. Внешние, видимые признаки этой власти были заметны повсюду: ему принадлежало около 30 замков, построенных в различных точках королевства, но в основном в графстве Йоркшир, Мидланде и Южном Уэльсе; он один смог выставить тысячу тяжеловооруженных всадников и три тысячи лучников для похода Ричарда в Шотландию в 1385 г., то есть в половину больше всего королевского войска или в пять раз больше отряда любого другого влиятельного аристократа; он располагал доходами, которым мог позавидовать король. Такой могущественный магнат должен был бы либо представлять серьезную угрозу для короля или же стать для него существенной опорой. В 80-х гг. XIV в. амбиции Джона Гонта стали вызывать большие подозрения. Но к началу 90-х, когда Генрих подрос, казалось, что Ланкастеры являются настоящей опорой короны. Болингброк был снова в фаворе, а Джон Гонт стал самым верным сторонником короля. Но как только у Ричарда снова появилась склонность к абсолютному правлению, он, должно быть, начал с опаской посматривать на власть своего дяди и кузена, а также их потенциальных союзников среди знати. Но на тот момент отношения между Ричардом и домом Ланкастеров пока еще были мирные.

Именно в такой обстановке рос Генрих Монмутский, наследник Генриха Болингброка, сына Джона Гонта. О его детстве известно мало, но вполне достоверно то, что он жил как и любой знатный юноша и получил обычное для своего сословия образование. Как протекала его жизнь? Одной из поразительных сторон жизни знати было постоянное движение. Поместья и замки магната практически всегда находились на большом расстоянии друг от друга. Поэтому большая часть его жизни проходила в пути от замка к замку. И хотя у него наверняка была любимая резиденция, власть магната зиждилась в основном на верности его держателей и вассалов. И если бы эти люди время от времени не видели своего господина, то вскоре могли бы позабыть о его могуществе. Передвижение магната по стране должно было производить впечатление на окружающих. Из соображений безопасности и зрелищности он всегда передвигался в сопровождении большой свиты, которая могла состоять из нескольких сотен воинов и слуг. Зачастую их число увеличивалось за счет мелких вассалов, которые таким образом искали защиты со стороны лорда во время путешествий по опасным дорогам – ведь Англия в то время вовсе не была местом, где безраздельно царил закон. Впереди знатного вельможи обычно ехал авангард с глашатаями. За ним следовали багаж, десятки повозок, груженных провиантом, топливом, упряжью, домашней утварью, вином, и, возможно, некоторые дорогостоящие предметы из меблировки, гобелены, даже окна, которые вставляли в каждом замке, где останавливался магнат.

С течением времени облик этих замков менялся. И хотя их главной функцией по-прежнему была оборона, растущее богатство и великолепие превращало их из неуютных твердынь, продуваемых сквозняками, в величественные дворцы. Войдя в замок через надвратную башню, интерьер которой часто напоминал дворцовое убранство, во внутреннем дворе, защищенном стеной, можно было увидеть целый ряд домов. На одной стороне обычно располагались покои лорда, на другой – конюшни и жилища его вассалов. Зачастую между двумя сторонами не было перехода, поскольку некоторые лорды опасались своих вассалов, от которых они во многом зависели. Основной отличительной чертой резиденции лорда являлся большой холл (зал), через который можно было войти с одной стороны на кухню и кладовую, а с другой стороны – в его личные покои. Как холл, так и покои лорда постепенно становились все более уютными и роскошными помещениями, появлялись настенные росписи, дорогая меблировка и драпировки. Постепенно все большее внимание уделялось комфорту и свету, иногда даже в ущерб безопасности. Из всех, кто строил и усовершенствовал замки во второй половине XIV в., никто не мог сравниться с Джоном Гонтом. Он не жалел денег для замков Ланкастер, Татбери, Данстенбург и в особенности Кенилворт, своего любимого замка, главный зал которого слыл самым прекрасным после холла Вестминстера.

Холл, в котором часто сохраняли огромный камин, занимал центральное место в замковой жизни. Здесь лорд собирал свой двор, который напоминал королевский двор в миниатюре; иногда он копировал последние нововведения в моде королевского двора, а иногда оставался старомодным и даже подчеркнуто архаичным. Здесь, пока лорд находился в замке, устраивались грандиозные пиры, развлечения, выступали менестрели, шуты, организовывались танцы, чтения вслух, представления с медведями. Не менее бурными были развлечения и за пределами замка: рыцарские турниры, эти развлечения военного сословия, соколиная охота и особенно охота с гончими, поскольку «для охоты нет такого времени года, когда нельзя было бы найти дичь в каждой хорошей стране или гончих, готовых преследовать добычу». В атмосфере непрерывных развлечений лорд находил время для управления своими владениями или, по меньшей мере, выслушивать доклады своих управляющих и байлифов, принимать участие в политике, налаживать отношения с союзниками и искать новых. Это была суетливая, но довольно привлекательная жизнь.

Само пребывание в такой обстановке являлось своеобразной школой, и часто знатные юноши ко всему этому получали лишь небольшую толику образования. Сыновья знати в очень редких случаях ходили в школу. В малолетнем возрасте забота о них ложилась на плечи женщин, а позже за их обучение брались мужчины-слуги. Иногда к ним приставлялся наставник. В возрасте одиннадцати лет они могли стать пажами у друга отца и таким образом обучиться манере поведения молодого дворянина. В четырнадцать лет в их жизни начинались серьезные занятия. Обычно они становились оруженосцами и, готовясь к посвящению в сан рыцаря, обучались искусству воевать. Таким или приблизительно таким было образование юного Генриха, хотя вполне возможно, что через все это он прошел значительно раньше, нежели его сверстники.

Путешествуя от одного замка к другому, он в какой-то степени изучил географию Англии. Разговаривая с вассалами своего отца и деда, он узнал кое-что о географии и политике за пределами своей страны. Вассалы дома Ланкастеров также много путешествовали. Некоторые из них даже совершали паломничество в Святую Землю и могли ему поведать об изумительном богатстве купеческих городов Италии, о подвигах крестоносцев, их предках и о нынешней угрозе, грозящей христианской Европе, так как мусульмане турки продвигались все ближе и ближе к сердцу христианского мира. Некоторые из них несомненно участвовали в катастрофической битве при Никополе в 1396 г., когда турецкие войска разгромили европейских рыцарей. Другие могли рассказать ему о подвигах его отца в борьбе против язычников-литовцев или о походах его деда в Испанию. И практически все вокруг могли поведать ему из личного опыта о Франции. Узнает Генрих о претензиях английского короля на французскую корону и о великих войнах, которые в течение последних пятидесяти лет велись ради того, чтобы эти притязания увенчались успехом. Станут ему известны имена тех, кто покрыл себя славой в битвах при Креси и Пуатье. О них расскажут ему старики, которые там сражались. Из последних событий он узнает о крупном походе своего деда из Кале в Бордо, который был совершен в 1373-1374 гг. Многие из этих старых вояк, пожалуй, скучали по славе и грабежам былых войн во Франции и наверняка с презрением отрывались о недавнем перемирии, подписанном королем Ричардом. Некоторые из них будут сражаться рядом с Генрихом, когда он снова развяжет войну за французский престол. Но пока они жили праздной жизнью, возможно даже умирали от скуки, хотя и на их долю выпадали некоторые радости. Когда Генриху исполнилось три года, скучающие рыцари со всей Европы, включая и его отца, направились к полю Сент-Энглевер возле Кале для того, чтобы бросить вызов французским рыцарям и удерживать за собой поле в течение тридцати дней, отражая атаки всех вновь прибывших бойцов.

Мальчик, которому нравились рассказы – а несомненно, Генрих и был именно таким мальчиком – слышал истории и о совершенно другой войне, возможно более очаровательной, нежели войны англичан во Франции. Ибо где бы ни собирались молодые дворяне, постоянной темой всегда были рассказы о рыцарях. Чтобы осознать разницу между приключениями сэра Галахада [3] и Черного Принца [4] , то есть между идеалом и реальностью, нужно было быть смышленым мальчиком. В самом деле, в позднем Средневековье у многих по этому поводу в головах царила путаница. Идеалы рыцарственности сочетались с реальностью так называемого «chevauchee» – грабительского набега, в ходе которого у людей отнимали кров и пищу, сжигали города, насиловали женщин, грабили церкви. При этом не было врага, в схватке с которым разбушевавшийся рыцарь мог бы опробовать свою доблесть. И все же рыцарские идеалы имели свой вес. Знать их наизусть было частью образования аристократа. Циник мог все это подвергнуть насмешке; многие втайне, возможно, соглашались с воззрениями, приписываемыми сиру Динадану во французском варианте поэмы о Тристане: «Для него жизнь была прелестна. И ее прелесть вряд ли можно было усилить искусственными законами поведения. Ты сражаешься лишь тогда, когда вынужден это делать – ведь лучше быть живым трусом, нежели мертвым рыцарем». Несмотря на всю привлекательность такой философии и анахронизм некоторых рыцарских идеалов, многие молодые рыцари по-прежнему пытались жить в соответствии с ними.