Чтение онлайн

Очистки мы сначала варили, потом стали делать из них блинчики.

Дядя Костя где-то кому-то сколотил гроб и получил гонорар — две бутылки машинного масла, более или менее съедобного. На этом масле бабушка стала жарить блинчики из вареных очисток. Блинчики казались мне очень вкусными, но их было мало.

Мы все, кроме дяди Кости, продолжали тощать, а он, всякую еду разбавлявший водой, распух.

Я уже совсем доходил, когда в декабре 43-го приехал отец. Приехал с набитым рюкзаком. Само собой, всех интересовало, что в рюкзаке.

— Сейчас посмотрим, — лукаво сказал отец и, поставив рюкзак на стол, стал его развязывать. То ли узел был слишком тугой, то ли отец интриговал, но процесс развязывания длился нестерпимо долго, а я все это время глаз не сводил с рюкзака. Наконец узел развязался и отец (он еще не был тогда вегетарианцем) с видом фокусника стал вынимать из мешка завернутые в газету куски вареного сала. Я был разочарован до слез. Я помнил, что на свете нет ничего противнее вареного сала. Оно отвратительнее даже рыбьего жира. Меня, если оно попадалось в супе, всегда от него тошнило. Но все-таки я один кусок взял и сначала осторожно лизнул, потом откусил, стал жадно жевать и понял, что никогда в жизни не ел ничего вкуснее. Я уверен, что никакой гурман ни от какого самого изысканного деликатеса никогда не получал того наслаждения, которое я испытал тогда.

А три года спустя мы ели и рыбий жир. Мама его доставала через знакомую аптекаршу, мы его наливали в тарелку, посыпали солью, макали в него хлеб и ели. Тоже было очень вкусно.

Когда меня спрашивают, счастлив ли я, я не могу ответить утвердительно. И чужому утверждению не поверю. Счастье как острое ощущение радости жизни не может быть долговременным состоянием человека, который, как бы удачно ни сложилась его судьба, неизбежно переживает горестные дни, связанные с болезнями и потерей близких, с личными неудачами в работе, в любви или в чем-то еще. Если в какой-то период жизни у него нет личных причин для страданий, он не может оставаться безразличным к страданиям других. Но минуты счастья — и даже острого — бывают у всех. Я думаю, самые острые приступы счастья бывают в момент избавления от несчастья. Или, например, если ты умирал с голоду и вдруг получил кусок хлеба, да еще с маслом. Счастье…

Отец приехал не только чтобы нас накормить салом, но и чтобы наконец-то забрать меня домой, в деревню.

До вокзала шли пешком, и я — кожа да кости — очень сильно замерз. У вокзальной стены, где висела газета «Правда», мы остановились и прочли текст нового гимна СССР. Прежний гимн «Интернационал» переводился на роль только партийного.

— Нравятся тебе эти слова? — спросил отец.

Я сделал такое лицо, как если бы мне, сытому, предложили кусок вареного сала.

— Мне тоже не нравятся, — сказал отец.

Он никогда ничего плохого не говорил при мне о советской власти, но из отдельных междометий, ужимок и усмешек было ясно, что власть эта ему очень не нравится. Разумеется, так было не всегда, но в лагере отец кое-что переосмыслил. Я же по малолетству, несмотря на усмешки отца, реплики тети Ани и ностальгические воздыхания бабушки о жизни до революции, к советской власти относился лояльно. Но потоки славословий и трескотни уже тогда меня раздражали, и бездарный фальшиво-напыщенный текст главной песни страны отвратил от себя даже меня, одиннадцатилетнего. Неприязнь к этому гимну осталась у меня навсегда…

Но об этом — отдельный рассказ, в следующей главе.

Моя жена говорила (наверное, сама где-то это утверждение вычитала), что ассоциативное мышление — низший вид мышления. Если так, то можно считать, что низшим видом я вполне овладел. Рассказав в прошлый раз о том, как мы с отцом в декабре 1943 года прочли в «Правде» текст нового советского гимна, я по цепи ассоциаций перебрался в другие годы и вспомнил, как этот гимн раздражал меня во время моей четырехлетней службы в армии. Каждое утро в шесть часов оглушительные звуки гимна совпадали с командой «Подъем!». Представьте себе, вам девятнадцать лет, вы в казарме разоспались (а под утро сон самый сладкий), снятся мама, младшая сестренка, луг с ромашками и еще что-то пасторальное, и вдруг залп по барабанным перепонкам: «Союз нерушимый…»

Тьфу, чтоб ты провалился!

Говорят, при звуках гимна полагается вставать и стоять «смирно». Какое там «смирно»! Надо вскочить, натянуть штаны, намотать портянки и через сорок секунд уже в строю слушать не гимн, а команды старшины.

Гимном по утрам будили всех зэков, поэтому не могла эта песня им нравиться, но и среди других людей я не встречал никого, кому приятны были бы эта музыка и эти слова и кто бы помнил их наизусть (за исключением отдельных строк, вроде «нас вырастил Сталин…»).

Гимн был неживым, но оказался живучим. Он пережил периоды насмешек, отмены и забвения. После ХХ съезда КПСС музыка гимна исполнялась без текста и называлась шутниками «песней без слов». В 60-е годы в негласном конкурсе на новый гимн приняли участие самые видные поэты: Сурков, Исаковский, Твардовский, Симонов. Их тексты печатались в той же «Правде» под рубрикой «Песни о Родине», но ни один не был одобрен хрущевским руководством.

В застойном 1970 году расторопный Сергей Михалков без творческих мук и нравственных усилий по заданию Политбюро ЦК КПСС легко приспособил старое сочинение к новым условиям, выбросил из текста любимого Сталина, а из соавторов Габриэля Эль-Регистана. В этом варианте нас выращивал уже не Сталин, а Ленин. Кстати, после сочинения нового, уже российского, гимна Михалковы Сергей и Никита публично утверждали, что Эль-Регистан никакого отношения к прежнему тексту вообще не имел. Ну да, этот человек был не поэтом, а журналистом, но если «не имел», то кто и с какой целью его вписал в авторы? Сталин, что ли?

Можно долго гадать, но нужно ли, когда есть авторитетный свидетель совместности этой работы, и свидетель этот — сам Сергей Михалков. В своей книге «Я был советским писателем» (1995 г.) он пишет об Эль-Регистане с большой любовью и соавторства его не только не отрицает, но подчеркивает, что идея написать вместе гимн принадлежала именно Эль-Регистану. «Мы, — пишет Михалков, — были близкими друзьями, такими, о которых говорят, что они и часа не могут обойтись друг без друга». Однако «близкий друг» и при первой перелицовке оказался лишним, как и Сталин. В той же книге Михалков пишет о событиях 1991 года: «И вот в одночасье развалилась Советская империя!.. Рухнул «Союз нерушимый», похоронив под своими обломками, казалось бы, незыблемые структуры партийно-государственного аппарата с его равнодушной к судьбе человека правоохранительной и карательной системой, прогнившей экономикой, «развитым социализмом» и призрачными коммунистическими идеалами». Трезво решил Сергей Владимирович и то, что его текст уже не приложим к новой жизни: «Действительно, какая уж сегодня «дружба народов»? Какая «сила народная»? Какой «Союз нерушимый»?

«Какой гимн?» — думал я в 2000 году, когда пошли разговоры о возможном создании новой государственной песни. Гимн, можно сказать, это визитная карточка государства. По нему можно себе представить, какими это государство обладает особенностями, чем отличается от других и какие цели преследует. Я вспоминал разрозненные слова разных гимнов от «Боже царя храни» до «Еще Польска не сгинела» или «Ще не вмэрла Украина». Все они, включая «Интернационал» и даже тот сталинский вариант, так или иначе выражали суть и цели воспеваемого государства. А о чем нам петь, если мы до сих пор не осознали, кто мы такие и куда идем? Государство наше, постсоветское, тогда, пять лет назад, еще практически не сложилось. Если оно строит капитализм, то как можно держаться за символы системы, считавшей борьбу с капитализмом своей задачей? Если оно поощряет религиозное возрождение, то допустимо ли при этом поклоняться мощам разрушителя церквей, убийцы многих тысяч священников и расстрельщика царской семьи? Если нашим недавним прошлым можно гордиться, то зачем мы сейчас идем совершенно в другую сторону?

Спешка с созданием нового гимна не понравилась многим. Особенно когда стало ясно, что это будет просто перекройка из перекройки, которую произведет все тот же Сергей Михалков. Хотя при этом что-то невнятно говорилось о конкурсной основе, но «конкурс» ожидался примерно такой же, как теперешние «выборы» губернаторов. Затея была явно неудачная. Что можно было хорошего сказать о тексте совершенно пустом, не имеющем никакого реального содержания? Только общие слова: «Россия священная», «хранимая Богом», «гордимся тобой». Наиболее точным мне показалось заключение безымянного интернетовского эксперта: «Славословия, адресованные России… звучат очень фальшиво. Данный вариант гимна расценивается как скоропалительная халтура. Никакой пользы для общества от него нет, а скорее, даже наоборот».