Чтение онлайн

Niessel (A. capit). La campagne de 1799 en Italie et en Suisse. I–II T. Paris, 1906.

Пособия

De la Barre-Dupareq: Commentaires sur le trait'e de la guerre de Clausewitz, Paris, 1853.

Camon. Clausewitz, etude. «Journal des Scienses Militaires», 1900.

Camon. Clausewitz. Paris, 1911.

Cardot. Conf'erences faites sur Clausewitz ^a l'Ecole de guerre. 1884.

G. G(ilbert). Essais de critique militaire. I Etude sur Clausewitz. Paris, 1890.

F. Lecomte. Le g'en'eral Jomini. Paris, 1860.

P. Roques. Le g'en'eral Clausewitz, sa vie et sa th'eorie de la guerre. Paris, 1912.

III. На русском языке

До сих пор имелся один полный перевод главного труда:

К. Войде. Война (Теория. Стратегия). I т., 345 с. и II т., 384 с. СПб., 1902.

Крузенштерн. О войне. Под редакцией М. Драгомирова и М. Ганзенкампфа. Часть I. Книга первая. СПб., 1889. Переведена была только первая часть сочинения; перевод продолжен не был.

Драгомиров. Учение о войне Клаузевица. Основные положения. Перевод и примечания. СПб., 1888. То же было напечатано в «Военном сборнике» 1888 г. № 10 и след.

Каменев С. С. Учение о войне. Основные положения. Перепечатка перевода Драгомирова, с предисловием С. С. Каменева. М., 1923, 40 с.

Свечин А. Клаузевиц. Основы стратегического решения. Перевод под редакцией А. Свечина, М., 1924, 31 с.

Предоставленный библиографический указатель далеко не претендует на полноту собранного материала по Клаузевицу. Задача указателя — помочь на первых шагах желающим заниматься Клаузевицем более специально или несколько углубиться в какую-либо часть его общего учения.

Это небольшая брошюрка, издание военной академии, является отражением очень умной педагогической мысли. Брошюрка содержит в себе два письма Клаузевица к своему другу фон Редеру по поводу поставленной начальником прусского Генерального штаба Мюфлингом стратегической задачи. Эти письма, относящиеся к концу 1827 г., были опубликованы в первый раз только в прошлом 1923 г., т. е. пролежали под спудом почти сто лет, но такая давность не лишает их своеобразного и глубокого интереса, особенно в наши дни. Как правильно замечает редакция, «вдумчивое их чтение может дать сильный толчок стратегической мысли, может заставить отказаться от бесконечных и беспредельных злоупотреблений стратегической фразой, может заинтересовать читателя и пробудить его к внимательному изучению всех трудов Клаузевица». В этой фразе правильно подчеркнуто более широкое значение интересных писем военного философа, далеко выходящее за пределы стен военной академии.

Судьба Клаузевица как военного мыслителя крайне поучительна. В свое время он, может быть, один не поддался обаянию наполеоновского имени и не увлекся, как очень многие, построением вечных и непреложных систем воевания, освещенных блеском этого военного метеора. Гений Наполеона, проявляясь в простоте, яркости и повторности оперативных решений, был склонен туманить сложное и многогранное содержание военного дела, выставлять его примитивно простым, ожидающим лишь того или иного остроумного лекала, которым могли бы потом безошибочно пользоваться неучи и пигмеи. Отсюда ряд умозрительных построений, переводивших обстановку и динамику войны в плоскость немудрых геометрических картин, плоскость простую и ядовито убедительную. В этой стратегической метафизике был более непосредственно виновен и сам Наполеон в том смысле, что когда-то, в дни поражения маршала Нея при Денневице, обещал написать книгу о войне, по которой всякий мог бы изучить последнюю, как науку. Наследием практической карьеры Наполеона, а может быть, и этой случайно оброненной фразы был внушительный ассортимент абстрактных построений об операционной линии, о магическом влиянии работы по внутренним операционным линиям, еще более магическом влиянии на войну генерального боя и т. д. Глубокий и гибкий, — к тому же уширенный философскими занятиями ум Клаузевица легко разобрался в этой надуманности и условности. Он объявил непримиримую войну всяческого типа военным «доктринерам, метафизикам» или «стратегам», как он называл некоторые категории их, влагая в это слово самый презрительный смысл. И удивительное дело, как ни силен был гнет имени Наполеона, он не мог задушить светлых мыслей военного философа, и они обратили на себя всеобщее внимание. Труды De la Barre Dupareq'a, F. Lecomte'a, Pontz'a и др. говорят об этом внимании. В нашей военной академии труд Клаузевица в 40-х и 50-х годах был встречен с большим одобрением, о чем можно судить по работам проф. Языкова, Медема и др. Но вот наступили ослепительные кампании 1866 и 1870-71 гг., это были по существу фотографии наполеоновских войн, и старый туман, застиливший дорогу военной мысли, стал еще гуще. Опытом этих войн было дано обманчивое подтверждение старых теорий, и на этом подтверждении основал свое имя Леер, преемник Жомини. Так продолжалось дело почти до мировой войны 1914–1918 гг., когда был решительно сокрушен однобокий тип стратегии и снят ослепительный убор с генерального боя, ставившего на колени царей и народы.

Теперь в Европе мы видим оживление забытого имени военного философа и попытки вновь разобраться в оставленном им крупном наследии. Опубликование двух писем, составляющих содержание этой брошюры, и постоянное мелькание имени Клаузевица в послевоенной полемике немцев и всего мира достаточно иллюстрируют это оживание казалось бы прочно забытых идей.

Для нас в наши дни особенно полезно вспомнить Клаузевица. Пережив мировую и гражданскую войны, духовно разъединив их, как что-то глубоко различное, в результате не изучая и не изучив ни ту, ни другую, мы так же, как это было в годы после Наполеона, плывем на ладье фраз, гипотез, строительства теорий, хотя мы и называем их иными именами. Мы не имеем помощи и сдерживающих рамок со стороны прочно установленного исторического факта, единственного и лучшего фонаря для военных анализа и обобщений. «А где же тактика гражданской войны? — с ядовитой назидательностью спрашивает по этому поводу А. А. Свечин, — где документы и впечатления с полей сражения? Что там происходило в действительности? Деловая атмосфера стремится найти точное отражение в цифрах — ширина фронта, количество бойцов, количество пулеметов, количество израсходованных патронов, потери, результат действия нашего огня, точные даты и т. д.». Где эти цифры и указания? Фактов действительно нет, но зато сколько методов, сколько исписанных инструкций, наставлений, методических соображений, методических же программ и т. д. Если бы только боевая подготовленность определилась количеством потребляемой на военные занятия бумаги, нам пора бы двигаться походом на весь мир.

В такие-то дни теоретических фантазирований и резонерства, оторванных от почвы строгого факта, вспомнить заветы и мысли Клаузевица сугубо полезно. Не только вспомнить, но и усвоить его глубокое уважение к военной истории, как «единственному пути, ведущему к цели», его насмешки над резонерством, как делом полезным «для упражнения в логике и остроумии», но мутящем лишь военное мышление, его постоянный рецепт искать «прямую неприкрашенную истину, простого сопоставления причин и следствий» и т. д.

Сказанным выше мы лишь старались подтвердить уже сказанное редакцией о полезности изданной брошюры. Мы не будем входить в большое рассмотрение ее содержания, отражающего блестящие стороны дарования Клаузевица, но и некоторые, правда, его недочеты. Пусть читатель сам их оценит, внимательно прочитав, скорее проштудировав мысли Клаузевица, изложенные в письмах к своему другу. Но нам бы хотелось указать на одну-две стороны военного миропонимания Клаузевица. Как ни велик был его ум и как ни широка его научная платформа, он не мог видеть дальше тех пределов, за границей которых может прозревать лишь гений. Основной догмат Клаузевица сводился, как известно, к формуле, что «война представляет собой не что иное, как продолжение политических стремлений другими средствами». Эту мысль философ проводил упорно и систематично, доводя политическое влияние до сфер «крупного военного акта», т. е. до сражения. Но какое содержание Клаузевиц влагал в слово «политика»? Судя по его словам о политическом состоянии стран или взаимоотношении государств, по его сопоставлению Наполеона-узурпатора, достигшего невероятного могущества при помощи своего рода непрерывной азартной игры, с Фридрихом, управлявшим «настоящей наследственной вотчиной» и т. д., круг идей Клаузевица, связанных с понятием политики, не шел далее объема знаний дипломатов старого времени, сводивших динамику политических сил к военному могуществу страны, личности властителя, учету придворных течений и разве только еще к учету торговых интересов. В этом круге идей мы не находим не только экономических сторон жизни в их современном объеме и императивном нажиме, но и барометра общественных течений, так или иначе влияющих на политику. Как бы удивился Клаузевиц, поднявшийся из гроба и наблюдающий наши дни, когда он увидел бы очень печальный облик Вильгельма во время войны, столь импозантного до нее; неугомонно бушующий как морской прибой, то поддерживающий, то разрушающий темп войны голос масс; деспотически вторгающиеся в мир войны капризы и веления экономики. Нам почти очевидно, что столь широкая политика была чужда пониманию Клаузевица, хотя основная идея его о влиянии политики остается непреложной.

То же самое придется сказать и о его понимании стратегии. Он совершенно ясно представлял себе, что идея громовых ударов и скоротечного завершения войны не является единственной исчерпывающей формой воевания; он упрямо боролся против одинокого фетиша стратегии сокрушения, говоря о возможности более скромных задач, о стратегии ограниченных достижений (целей) и твердил, что и эта форма войны заслуживает названия военного искусства. Как видим выше, исторический ход военных событий XIX века затуманил эту прозорливую мысль, практически и грандиозно возрожденную лишь на наших днях на платформе гигантского состязания народов. Но и в этом случае, по-видимому, Клаузевиц не доводил своей мысли до исчерпывающей глубины и, кажется, свою стратегий) ограниченных целей не отождествлял с современной стратегией изнурения, т. е. той ее формой, которая в конечном результате все же ведет к разгрому врага, но лишь расчлененному на частные сокрушающие или пассивные этапы. В этом случае мы затрагиваем чисто теоретический вопрос, интересный лишь, как научно-историческая справка.

В заключение добавим, что перевод интересной брошюры сделан очень прилично, а примечания редактора, крупного знатока Клаузевица, прекрасно дополняют и поясняют некоторые места, которые без указанных примечаний рисковали остаться читателю неясными.

В 1924 г., завершая работу над рукописью «Жизнь и труды Клаузевица», Андрей Евгеньевич Снесарев писал, что «…влияние великого военного философа в Германии и поныне является всемогущим». Всегда ли так было до и после той эпохи, о которой писал Снесарев?

Наряду с этим более семи десятилетий назад талантливый единомышленник и близкий друг Снесарева Александр Свечин отмечал: «Уже в течение столетия знакомство с Клаузевицем как гениальным военным теоретиком является во всех армиях признаком хорошего тона. Но из сотни поклонников Клаузевица едва ли один читал его капитальный труд, а девяносто девять довольствовались, благодаря краткости и легкости изложения, более ранним трудом — „Важнейшими принципами войны“, представляющим дополнение к курсу лекций, читанных кронпринцу» [353] .