Чтение онлайн

Не мог опасаться никаких дурных влияний от него и святой Иоанн, который, воспитавшись в благочестивом доме своей матери, теперь был уже вполне воином Христовым, умевшим владеть духовным оружием для отражения всяких нападений на свою веру. И он со свойственною ему жаждою к знанию отдался высшей науке и сразу обнаружил такие дарования и стал делать такие успехи, что невольно восторгал своего учителя. Последний отчасти не без тревоги видел, как в его школе вырастал этот необычайный оратор, который угрожал со временем затмить самого учителя, и это тем более беспокоило его, что Иоанн был христианин и готовился быть великим глашатаем и проповедником христианства, между тем как сам Ливаний все еще надеялся воскресить разлагавшийся труп язычества. Нет сомнения, что старому софисту крайне хотелось бы склонить молодого оратора к своим убеждениям и эта тайная надежда заставляла его с особенным вниманием относиться к своему любимому ученику. Но надежда его оказалась тщетной. Иоанн в это время уже почти наметил свой жизненный путь, порешив посвятить себя на служение своему Господу Иисусу Христу, и старый софист, будучи на своем смертном одре, с искреннею скорбью ответил своим приближенным на вопрос, кого бы он желал назначить своим преемником по школе: «Иоанна, — простонал он, — если бы не похитили его у нас христиане» [3] .

Вместе с красноречием Иоанн изучал и философию у некоего философа Андрагафия, также славившегося в Антиохии. Философия в это время уже давно потеряла свой прежний классический характер, и под нею разумелось по преимуществу поверхностное изучение прежних философских систем, причем недостаток глубины мысли прикрывался потоками туманного и напыщенного красноречия. Но более выдающиеся представители философии все-таки умели придавать своей науке характер некоторого любомудрия, и если им удавалось проникать в законы духовной жизни человека, то этим уже они оказывали услугу своим ученикам, так как обращали их внимание от пестроты внешних явлений в таинственную область духовного мира. К числу такого рода философов, вероятно, принадлежал и Андрагафий, и если Иоанн впоследствии проявлял изумительную способность проникать в глубочайшие тайники душевной жизни людей, чем блистают его проповеди и трактаты, то помимо природной духовной проницательности он обязан был этим немало и своему учителю.

Закончив свое образование, Иоанн во всеоружии талантов и знаний готов был вступить на жизненный путь. Перед ним, как знатным и блестяще образованным юношей, открывалось широкое поприще. По своему положению он мог бы поступить и на государственную службу; но недавно пережитые крутые перевороты на императорском престоле, отозвавшиеся и на всей администрации, могли подорвать доверие к прочности подобного рода службы, и потому Иоанн предпочел более свободное занятие — адвокатурой, — занятие, которое, не стесняя человека известными обязанностями, в то же время открывало молодым даровитым людям путь к высокому и почетному положению в обществе. Почти вся знатная молодежь того времени начинала свою общественную жизнь адвокатурой, и ею занимались, например, святые Василий Великий, Амвросий Медиоланский, Сульпиций Север и другие знаменитости того времени. Это занятие сразу ввело Иоанна в бурный круговорот жизни, и он стал лицом к лицу с тем миром неправд, козней, обид и угнетений, вражды и лжи, слез и злорадства, из которых слагается обыденная жизнь людей и которых он не знал в мирном доме своей благочестивой матери. Эта оборотная сторона жизни хотя и претила его неиспорченной душе, однако дала ему возможность познакомиться с той бездной неправд и порока, которая часто прикрывается ложью и лицемерием, но на суде выступает во всем своем безобразии, и именно эта судейская деятельность и дала Иоанну впоследствии возможность изображать пороки с такой беспощадностью, которая, обнажая их во всей гнусности, тем самым возбуждала невольное отвращение к ним. Адвокатство вместе с тем приучило его к публичному ораторству, и он сразу же обнаружил на этом поприще такие блестящие успехи, что им невольно восхищался его старый учитель Ливаний. Молодому адвокату, очевидно, предстояла блестящая будущность: его ораторство дало ему обширную известность, которая, давая ему изобильные денежные средства, вместе с тем открывала дорогу и к высшим государственным должностям. Из среды именно наиболее даровитых адвокатов, приобретших себе имя в судах, правительство приглашало лиц, которым представляло управление провинциями, и Иоанн, идя по такой дороге, мог постепенно достигнуть высших должностей — подпрефекта, префекта, патриция и консула, с каковым саном соединялся и титул «знаменитый» — illustris. И увиденная сторона этой жизни не могла не увлекать юношу, который недавно вышел на свет Божий, тем более что с этой жизнью неразлучны были и всякие общественные удовольствия и развлечения. Человек общества должен был непременно посещать театры и цирки и, волей-неволей, отдаваться тем увлечениям и страстям, которыми светские люди старались наполнить пустоту своей жизни. И Иоанн действительно со своими молодыми друзьями и товарищами посещал эти места развлечений, но именно тут его неиспорченная натура более всего и возмутилась против такой пустоты. Как адвокатство, так и эти развлечения с неотразимой очевидностью показали ему всю пустоту и ложь подобной жизни, и он увидел, как далек этот действительный мир с его неправдами и злобами, с его страстями и пороками от того божественного идеала, который предносился ему, когда он, по его собственному любимому выражению, напоив свою душу из чистого источника Св. Писания, с непорочным сердцем вступил на поприще жизни. Его душа не могла выдержать этого испытания, и он порешил порвать всякую связь с этим негодным миром лжи и неправды, чтобы всецело посвятить себя служению Богу и стремлению к тому духовному совершенству, которое сделалось потребностью его души.

Этому благотворному перевороту во многом посодействовал один из его ближайших друзей и сверстников, а именно Василий [4] . Иоанн восторженно говорит о дружбе, которая связывала его с ним еще в отрочестве.

«Много было у меня друзей, — говорит он в начале своей книги «О священстве», — искренних и верных, знавших и строго соблюдавших законы дружбы; но из многих один превосходил всех других любовию ко мне. Он всегда был неразлучным спутником моим: мы учились одним и тем же наукам и имели одних и тех же учителей; с одинаковою охотою и ревностью занимались красноречием и одинаковые имели желания, проистекавшие из одних и тех же занятий». Но вот между друзьями легла тень разделения. Когда Иоанн отдался светской общественной жизни, его друг Василий посвятил себя «истинному любомудрию», т. е. принял иночество. Пример истинного друга не мог не повлиять и на Иоанна, и, хотя он в течение некоторого времени предавался еще житейским мечтам и увлечениям, но виденная им оборотная сторона мирской жизни настолько поразила его, что и он стал понемногу освобождаться от житейской бури, опять сблизился с Василием, который не преминул оказать на него все то доброе влияние, к какому только способна истинная дружба, и Иоанн порешил бросить этот жалкий, суетный мир с его злобами и нескончаемыми треволнениями, чтобы так же всецело посвятить себя Богу и истинному любомудрию.

Друг глубоко обрадовался этой перемене в жизни своего сотоварища, и намерение их совместно подвизаться на поприще иноческой жизни готово было осуществиться. Но неожиданно встретилось важное препятствие, и именно — со стороны благочестивой Анфусы. Воспитав своего сына и поставив его на житейскую дорогу, она достигла цели своих многолетних забот и как мать, конечно, радовалась его успехам. Правда, она не могла не беспокоиться при виде того, как ее юноша-сын отдавался житейской буре, и потому она, по ее собственным словам, ежедневно подвергалась за него тысяче опасений, но утешалась тем, что пройдет пыл молодости и ее возлюбленный сын, достигнув возраста мужа совершенного, вместе с тем придет в меру возраста Христова и сделается в общественной жизни достойным и своего положения, и христианского звания. Какою же скорбью поражено было ее нежное материнское сердце, когда она узнала, что ее возлюбленный Иоанн порешил вступить в иноческую жизнь! Все ее надежды разлетались в прах, и она не могла этого вынести. Призвав на помощь всю силу убедительности своей материнской любви, она со слезами стала умолять сына, не повергать ее во второе вдовство и сиротство, и эти слезы не могли не поколебать его решения. Он отказался от своей мысли и остался в доме матери, хотя теперь уже был совершенно чужд всяких мирских увлечений и всецело предавался подвигам благочестия, изучая Священное Писание, которое навсегда сделалось главным источником, питавшим его жаждущую душу. Вместе с Василием он посещал особую подвижническую школу, где Св. Писание преподавалось известнейшими в то время учителями — пресвитерами Флавианом и Диодором, и эти благочестивые учителя, и особенно Диодор, окончательно укрепили его в мысли посвятить себя подвигам учительства и благочестия.

Вероятно, через эту школу, а может быть, еще и раньше Иоанн сблизился с благочестивым епископом Мелетием, который, обратив внимание на даровитого и благочестивого юношу, привязал его к себе и совершил над ним св. таинство крещения. В это время Иоанну было около 22 лет (369 г.). Причина, почему так долго откладывалось его крещение, объясняется отчасти обычаем того времени — откладывать крещение до зрелого возраста, когда пройдут все увлечения молодости, а также, вероятно, и обстоятельствами времени. Антиохийскую церковь в это время обуревали печальные смуты, которые производились арианами. Захватив власть в свои руки, они дерзко и сильно теснили православных, сея при этом раздоры и между ними самими, так что благочестивый епископ их Мелетий несколько раз подвергался изгнанию.

В таком положении дело находилось в первые годы детства Иоанна и с промежутками продолжалось в течение более двадцати лет. Поэтому вполне естественно, что глубокопреданная православной церкви Анфуса и с этой стороны имела достаточно оснований откладывать крещение своего сына, чтобы не сделаться сообщницей пагубной ереси. Теперь смута несколько улеглась, епископ Мелетий мог возвратиться в Антиохию и вновь занял свой престол, и христиане Антиохии могли со спокойной совестью и безопасно принимать крещение.

Крещение оказало на Иоанна глубокое действие. Если уже и прежде он порешил посвятить себя духовной жизни, то теперь, приняв баню возрождения, он всей душой прилепился к подвигам благочестия, и архипастырь Мелетий, заметив его благочестивые наклонности, возвел его в должность чтеца, которая дала ему возможность вполне удовлетворить свою любовь к чтению Св. Писания. Чтобы всецело сосредоточиться на этом упражнении, Иоанн даже наложил на себя обет воздержания в слове и — недавний адвокат и оратор — сделался почти молчальником: удерживался от всякого празднословия и шуток и этим накоплял в себе духовные силы, которые понадобились ему впоследствии.

Между тем в Антиохии опять начались смуты; ариане, пользуясь содействием императора Валента, вновь начали теснить православных, и Мелетий был сослан в заточение. Положение православных вообще было тяжелым, а служителей церкви в особенности. Для Иоанна прибавилось еще новое огорчение: скончалась его благочестивая мать Анфуса. Он остался одиноким, и тогда он порешил совсем покончить с этим грешным миром, исполненным всяческих смут, треволнений и огорчений, и удалиться в пустыню — для отшельнической жизни. Его друг Василий торжествовал и радовался за своего сверстника, и оба они заботились о том, чтобы как можно больше друзей и товарищей своей юности обратить к этому истинному любомудрию. Сам пылая ревностью к духовному подвижничеству, Иоанн поэтому был тем более огорчен, когда узнал, что один из его друзей — Феодор, — еще недавно предававшийся истинному любомудрию и стремившийся к подвижничеству, изменил своему решению и, увлекшись любовью к некоей Ермионе, задумал оставить отшельничество и жениться на своей возлюбленной. До крайности огорченный этим, Иоанн написал своему другу два чрезвычайно сильных и красноречивых увещания, в которых, оплакав падение своего друга и изобразив суетность мира с его прелестями, призывал Феодора оставить свою суетную мысль и возвратиться к любомудрию. Увещания — это первое его христиански-назидательное творение — возымели силу, и Феодор раскаялся в своей слабости, возвратился к подвижничеству и впоследствии стал епископом мопсуестским [5] .

Молодые друзья со всем пылом юности отдались духовным подвигам, и Иоанн теперь соперничал со своим другом Василием в делах благочестия: подвизаясь сам, он и других поощрял к подвигам делом и словом, возбуждая в ленивых стремление к небесам — чрез умерщвление своей плоти и порабощение ее духу. Слух об их необычайном подвижничестве распространился по окрестностям, и к ним отовсюду потянулись страждущие духом и телом и получали исцеление. Около этого времени Иоанн написал свои два слова «о сокрушении» к инокам Димитрию и Стелехию, преподав в них урок утешения всем духовностраждущим и сокрушающимся о грехах своих. Православные жители Антиохии удивлялись подвигам молодых иноков, и даже собор епископов пришел к мысли, как хорошо было бы поставить их ближе к церкви, тогда нуждавшейся в самоотверженных пастырях.

И вот пронесся слух, что составился уже план взять их обоих и рукоположить во епископов. В те смутные времена подобные случаи были нередки: в сан епископа возводились и молодые люди, если они оказывались достойными этого сана по своему уму и благочестию. Честь предстояла великая, но эта весть чрезвычайно поразила и встревожила Иоанна. Он для того и удалился в пустыню, чтобы в уединении спасать свою душу — вдали от треволнений мира сего, а теперь опять хотят поставить его среди этих треволнений, и притом в таком высоком сане, о котором он и помыслить не смел. Поэтому он порешил так или иначе уклониться от этого избрания, и так как его друг Василий оказался более склонным к предизбранию Божию, то он даже нарочито посодействовал ему в этом, а сам укрылся в пустыне.