Чтение онлайн

Но рядом с религиозными настроениями были и нравственные и общественные. Если не чиста была религия, то не могла быть высокой и нравственность. Конечно, были люди высокоблагочестивые, вполне достойные своего звания, но большинство вело жизнь полуязыческую, предавалось страстям и всевозможным неприличным для христиан увеселениям. Для них театры или цирки были более привлекательны, чем церкви. А вместе с тем мало было и христианской любви к ближним. Как и вообще в больших промышленных городах, так и, особенно в древности, рядом с несметными богатствами ютилась самая жалкая бедность. Рядом с великолепными дворцами и палатами богачей, не знавших, как и чем тешить свои похоти, жили бедняки, которые не уверены были за завтрашний день и часто погибали от голода и болезней, — и эти противоположные крайности тем более бросались в глаза, что древность вообще мало знакома была с благотворительностью: беднякам и бедным предоставлялось самим заботиться о себе в своей злосчастной судьбе. Отсюда естественно проистекали разные общественные смуты, и если богачи старались удовлетворять свою алчность всевозможными притеснениями бедных, то, в свою очередь, последние при всяком удобном случае старались отомстить своим притеснителям, и Антиохия была неоднократно свидетельницей кровавых мятежей, в которых до необычайности разыгрывались все самые дикие страсти, находившие себе богатую пищу в разности населения по религии, племени и состоянию. Чтобы добре править столь обуреваемым кораблем церкви, поистине необходимы были доблестные и самоотверженные пастыри.

Таковым именно и был Иоанн. Сам родом из Антиохии, он знал свой родной город со всеми его хорошими и дурными сторонами, знал не только по внешности, но проникал и во все тайны его внутренней жизни. Лучше пастыря для Антиохии и не могло быть. Это вполне сознавал благочестивый епископ Флавиан и, ценя в своем ученике незаменимого помощника, предоставил ему самую широкую свободу деятельности и, главным образом, свободу проповедания.

В сане диакона Иоанн занимался лишь делами благотворительности, теперь он выступал в качестве церковного учителя и сразу обнаружил свои необычайные дарования. Уже первая произнесенная им проповедь именно по случаю посвящения его в сан пресвитера произвела на многочисленное собрание молящихся, прибывших на торжество посвящения своего любимого диакона, неизгладимое впечатление. Но эта проповедь скорее говорила о скромности и необычайном смирении проповедника, чем о его достоинствах. Зато чем дальше, тем более развертывался талант нового проповедника, и по разноверной и разноплеменной Антиохии, жадной ко всяким новостям и слухам, быстро разнеслась молва, что явился проповедник, которого стоит послушать. И храм, где он служил и проповедывал, всегда наполнялся слушателями, которые с изумлением и восторгом внимали вдохновенным речам Иоанна. Антиохийцы любили красноречие и поэтому высоко ценили таких риторов, как Ливаний. Но теперь они слышали оратора, который далеко превосходил и этого знаменитого ритора, и превосходил самою силою и убедительностью своих речей. Ливаний с своим напыщенным красноречием, искусственными словооборотами и звонкими фразами мог увлекать и услаждать слух, но не затрагивал сердца. Напротив, его ученик, не прибегая ни к какому искусственному словосплетению и не увлекаясь звоном фраз, поражал необычайною жизненностью своей речи: у него каждое слово дышало силою и жизнью, потому что бралось из известной всем действительности и пояснялось примерами, которые были одинаково понятны и высокообразованному патрицию, и самому последнему земледельцу.

Таких проповедей еще никогда не раздавалось в Антиохии, и жители ее с изумлением внимали словам проповедника, который вполне овладевал их сердцами, так что они то трепетали от изображения ужасов гнева Божия, то ликовали от надежды на бесконечное милосердие. Когда вдохновенный проповедник изобличал пороки своего города — бичевал алчность и немилосердие богачей, низость и мятежность бедных, тщеславие и хищничество чиновников, пустоту и развращенность женщин, то стоявшие в храме не могли не краснеть и не содрогаться от сознания своей порочности, а когда проповедник заключал свое вдохновенное слово призывом к покаянию и исправлению, с обетованием высшей помощи в этом святом деле, то слушатели не выдерживали и прерывали речь проповедника оглушительными рукоплесканиями.

Антиохийцев особенно удивляло и то, что Иоанн не читал своих проповедей, а произносил их от полноты своего сердца, вел живые изустные беседы со своими слушателями. Никогда раньше ничего подобного не было в Антиохии, и никто еще никогда не проповедовал слова Божия — без книги или свитка. Иоанн был первый такой необычайный проповедник. Из уст его изливалась такая благодать, что слушатели не могли ни надивиться, ни насытиться его беседами.

Поэтому не преминули явиться в церкви скорописцы, которые записывали за проповедником и записи свои передавали и продавали многочисленным желающим. Проповеди его сделались предметом всеобщего разговора, и они прочитывались даже за пиршествами и на торжествах, и многие заучивали их наизусть. Когда становилось известным, что будет вести беседу этот сладкословесный ритор, то весь город приходил в движение: купцы оставляли свою торговлю, строители — свое строительство, адвокаты — судилища, ремесленники — свои ремесла, и все устремлялись в церковь. Послушать Иоанна считалось особенным счастьем, и все соперничали в придумывании похвальных ему слов: одни называли его «устами Божиими и Христовыми», другие — сладкословесным, третьи — медоточивым, и, таким образом, уже в это время голос народа как голос Божий создавал для него то прозвание — Златоустого, под которым имя его увековечено в истории и церкви Христовой.

Предание сохранило и самый случай, при котором произошло это прозвание. Не ограничиваясь нравственными наставлениями, Иоанн иногда выступал с догматическим учением о возвышенных истинах религии и нередко вдавался в такую богословскую премудрость, которая оказывалась недоступною для многих слушателей. При одном таком случае одна простая женщина, с благоговением слушая поток речи великого проповедника, никак не могла проникнуть в смысл этих сладких для слуха слов и с чисто женскою нетерпеливостью закричала ему из народа: «Учитель духовный, или лучше сказать — Иоанн Златоустый, ты углубил колодезь святого своего учения настолько, что наши короткие умы не могут постигать его!». Народ подхватил высказанное женщиной название и, увидев в нем указание Божие, порешил отселе звать своего любимого проповедника Златоустым [6] . Этот случай, между прочим, не остался без внимания самого Иоанна. Он убедился, что обращаться к народу с «хитросплетенным словом» бесполезно, и после этого всегда старался украшать свои беседы простыми и нравоучительными словами так, чтобы даже и самый простой слушатель мог понимать его и получать духовную пользу. Проповеди Иоанна имели тем больше силы и значения, что дар слова у него соединялся и с даром чудотворения, так что многие недужные получали от него не только душевное утешение, но и телесное исцеление.

Если вообще и любил Иоанн проповедовать слово Божие, да так, что не проходило такой недели, в течение которой он не сказал бы той или другой беседы, а иногда проповедовал и по два и по три раза в неделю, то при особых случаях еще более усиливалась его ревность и еще сильнее разгоралось вдохновение.

К первым годам его пресвитерского служения относится состоявшееся чествование памяти высокочтимого Антиохией архиепископа Мелетия. Он скончался в 381 году в Константинополе, и тогда же прах его был перевезен в Антиохию, но вследствие неблагоприятных обстоятельств лишь по истечении пяти лет антиохийцы получили возможность должным образом почтить память своего глубокочтимого святителя. И это торжественное чествование, по всей вероятности, состоялось под влиянием самого Иоанна, глубоко чтившего память Мелетия как архипастыря, который особенно много содействовал его духовному возрождению и укреплению. Чествование состоялось в первом году пресвитерского служения Иоанна, и по случаю этого торжества он произнес похвальное слово, в котором с неподдельным чувством благоговения к памяти почившего архипастыря изобразил его значение для церкви, а также любовь пасомых к своему благочестивому архипастырю. Почтение их к нему доходило до того, что в честь его давались имена детям и изображение его многими носилось на перстнях, делалось на печатях, на чашах и на стенах чертогов, так что великий святитель, и отойдя от мира сего, продолжал жить с своею паствою. Речь произвела на всех неизгладимое впечатление, и имя сладкогласного проповедника сделалось неразлучным с именем великого антиохийского святителя.

Но вскоре антиохийцы должны были еще более убедиться, какого великого пастыря имели они в лице Иоанна.

Прошло два года его пастырского служения в Антиохии. Приближался Великий Пост 388 года, и великий проповедник предвкушал богатую жатву на ниве народного покаяния. Но вдруг случилось событие, которое должно было направить его мысли на другой предмет. Население Антиохии издавна отличалось мятежностью, и народные страсти не раз вспыхивали с ужасною силою. То же случилось и теперь, и притом в необычайных размерах. Империя уже в течение почти десяти лет наслаждалась миром под мудрым управлением Феодосия, который, вступив на престол при самых трудных обстоятельствах, когда отовсюду угрожали варвары, своею храбростью сумел обеспечить государство извне и благоустроить его внутри. Как нежный отец он за четыре года пред тем возвел своего сына Аркадия в сан Августа, и так как приближалось пятилетие этого важного для его сына события, то он порешил отпраздновать его самым торжественным образом по всей империи, а в видах экономии присоединил к этому и торжество в честь десятилетия своего собственного царствования (хотя до исполнения его оставался еще год). Подобные празднества обыкновенно связывались с большими расходами, так как всем войскам раздавались щедрые подарки — по пяти золотых на человека. Чтобы не обременять государственной казны, Феодосий задумал обойтись сбором с больших богатых городов, которые за время его мирного царствования накопили огромные богатства. Но эти города менее всего оказались благодарными и вовсе не имели желания принять на себя расходы по общегосударственному торжеству. Первой восстала против императорского эдикта Александрия, а за ней последовала и Антиохия.

Когда императорский эдикт о налоге был прочитан в Антиохии, то местные сенаторы, забыв свое достоинство, повскакивали со своих мест и, выбежав на улицу, начали кричать, что новый налог разорит Антиохию и принудит ее жителей продавать свое имущество, своих жен и детей. Эти жалобы пали как искры на горючий материал. В Антиохии, как и во всех больших городах, была масса бездомных бродячих людей, которые готовы были воспользоваться всяким удобным случаем для мятежа, и они сейчас же пришли в движение, а за ними взволновалось и все население. Возбужденная толпа сначала направилась к дому епископа Флавиана, чтобы просить его походатайствовать об отмене налога; но так как его не оказалось дома, то все более возраставшая толпа начала производить буйства в городе, разрушила одну из самых богатых общественных бань и затем с яростными криками двинулась к дому губернатора, или претора. Правитель, захваченный неожиданно этим мятежом, счел за лучшее скрыться через потайные двери дома, и толпа ворвалась в самую преторию. Тут пред глазами ее открылось величественное зрелище: на самых видных местах безмолвно стояли статуи самого императора Феодосия, его супруги (уже покойной), императрицы Флациллы, сына их Аркадия и других членов императорского дома. Толпа почувствовала невольное благоговение пред этими безмолвными образами императорского величия, и более благоразумные стали увещевать народ разойтись. Но дело испорчено было несколькими шалунами мальчиками, которые, сами не сознавая всей тяжести своего преступления, стали бросать камнями в эти статуи, и, когда один из шалунов метко ударил в одну из статуй, обаяние толпы было разрушено и удар камня послужил сигналом к новому взрыву буйства толпы. «Долой тиранов!» — заревела толпа и при свирепых криках начала ломать и разбивать императорские статуи, которые затем с различными издевательствами влачились по улицам и в обезображенном виде были сброшены в реку Оронт.

Но лишь только совершилось это гнусное буйство, как сам народ опомнился и, осознав всю гнусность своего преступления, впал в страшное уныние, справедливо ожидая строгого наказания. Преступление было действительно великое. Император Феодосий мог все простить, даже нанесенное ему оскорбление, но — не оскорбления, нанесенного его любимой, оплакиваемой им жены Флациллы. Антиохийцы могли вполне ожидать страшного мщения со стороны оскорбленного императора. Он мог сжечь и разрушить Антиохию, а жителей ее казнить немилосердно иди продать в рабство. Одна мысль о совершившемся приводила всех в ужас и оцепенение. Но что теперь делать? Кто может защитить антиохийцев от заслуженного ими мщения? Никто, кроме Бога, и народ с плачем бросился в церкви, ломая руки и в отчаянии колотя себя в грудь. Если когда, то именно теперь ему нужно было слово утешения, и все жаждали его услышать из уст златоустого Иоанна.

Доблестный пастырь не остался равнодушен к бедственному положению своей паствы, но совершившееся преступление было так велико, что пред ним сомкнулись и его золотые уста. Пораженный невыразимым горем, он безмолвствовал в течение недели, как бы желая дать народной душе глубже почувствовать все безумие и греховность совершенного им буйства. Наконец, уже в субботу или воскресенье сыропустной недели он с глубокой печалью на челе явился к народу и не преминул обратиться к нему с словами пастырского утешения и назидания, и теперь более, чем когда-нибудь, народ чувствовал всю сладость вдохновенных речей своего любимого сладкословесного проповедника.

«Что сказать мне или о чем говорить? — начал он среди вздохов и плача собравшихся. — Время слез теперь, а не речи; рыданий, а не слов; молитвы, а не проповеди. Содеянное так велико, рана столь неисцелима, язва так глубока, что она выше всякого врачевства и требует высшей помощи. Дайте мне оплакать настоящее бедствие. Семь дней молчал я, как друзья Иова; дайте мне теперь открыть уста и оплакать это общее бедствие. Кто пожелал зла нам, возлюбленные? Кто позавидовал нам? Откуда такая перемена? Ничего не было славнее нашего города; теперь ничего не стало жальче его. Народ, столь тихий и кроткий, всегда покорный делам правителей, теперь вдруг рассвирепел, так что произвел такие буйства, о которых и говорить непристойно. Плачу и рыдаю теперь — не от важности угрожающего наказания, а о крайнем безумстве сделанного. От плача прерывается голос мой, едва могу открывать свои уста, двигать языком и произносить слова…»