Чтение онлайн

В ту пору волновало умы инсценированное реакционными кругами "дело Бейлиса", киевского еврея, обвиненного в убийстве христианского мальчика для ритуальных целей. Историческое Общество считало своевременным осветить при помощи строго проверенных данных преступные махинации творцов ритуальных процессов в прошлом. С. Дубнов поместил в "Старине" несколько статей по истории кровавого навета в Польше и России. На собраниях Общества прочитан был ряд докладов, посвященных (165) этой теме. На одном из таких собраний среди присутствующих оказался Короленко, недавно подписавший протест русских писателей против ритуальных обвинений. В ответ на приветственные слова председателя он убежденно заявил, что борьба с расовыми предрассудками - не заслуга, а прямая обязанность писателя. С. Дубнов отмечает этот эпизод в своей биографии: ему запомнился светлый облик одного из лучших представителей русской интеллигенции.

Летом, на высоком балконе над розовым полем клевера писались главы об ассимиляционном движении в среде германского еврейства в эпоху так называемого "берлинского салона". В мозгу писателя, погруженного в созерцание исторического прошлого, вставали воспоминания. "Реформаторский пафос моей юности - пишет он в автобиографии - лежал трепещущий под хирургическим ножом научной критики, в свете нового миросозерцания, которое оправдывало реформу иудаизма лишь как обновление, а не как разрушение национальной культуры". С особенным волнением писалась глава о Берне и Гейне. Продумывая по-новому драматическую судьбу любимцев юности - трибуна и поэта, С. Дубнов явственно ощущал, какое огромное расстояние отделяет его от того восторженного юноши, который в конце семидесятых годов формулировал свои политические взгляды под влиянием статей Берне и захлебывался гейневским романтическим скептицизмом. Теперь ему приходилось с болью в сердце осудить их обоих за уход от преследуемого народа ...

Лето 1912 г. было последним, которое писатель проводил в Линке. Умер хозяин поместья, старый друг семьи Дубновых, и романтическая усадьба должна была перейти в чужие руки. В часы одиноких прогулок С. Дубнов мысленно прощался с любимыми местами. Все чаще думалось ему, что работать по настоящему можно только в деревенской глуши, но он сознавал, что не в состоянии расстаться с Историческим Обществом, журналом, курсами, столичными библиотеками ...

Бродя лесными тропами и постукивая наконечником тяжелой палки по мшистым корням, писатель временами задавал себе вопрос: не пора ли начать писать часть своих работ по-древнееврейски, на языке ранней юности? Однако когда старые друзья Равницкий и Бялик приводили в своих письмах множество доводов (166) в пользу древнееврейского языка, С. Дубнов шутя отвечал им, что не так-то легко развестись с "иноземной" женой после того, как она народила целую кучу детей. Переходя к серьезной аргументации, он повторял, что не язык, а содержание определяет культурно-национальную принадлежность писателя. Руководясь этим принципом, С. Дубнов отказался написать свою краткую биографию для "Словаря русских писателей", составленного С. Венгеровым: он считал себя не русским, а еврейским писателем.

Осенью Дубновы переехали в уютную, светлую квартиру на Петербургской Стороне. Зима и весна прошли в работе над "эпохой второй эмансипации" (1848-1881 гг.). Гуляя по тихим, заснеженным улицам, писатель обдумывал новые главы. "Меня захватывала - вспоминает он - совершенная новизна темы, картина эпохи, конец которой совпадает с юностью моего поколения". Работа так разрослась, что пришлось закончить том восьмидесятыми годами. Следующий том автор намерен был посвятить периоду от 1881-го до 1905-го года. С тревогой думал он о том, что этим близким к современности главам угрожает грубое вмешательство цензуры.

Работая над своей рукописью, С. Дубнов успевал читать множество газет и журналов и внимательно следить за событиями. Его волновал массовый переход еврейской учащейся молодежи в христианство. Ежегодно перед наступлением учебного года многие абитуриенты принимали крещение ради поступления в университет. Национальная группа предложила С. М. Дубнову составить проект обращения к еврейскому обществу с призывом противодействовать массовому уходу от еврейства, вызванному соображениями личной выгоды. Писатель выполнил возложенную на него миссию, но текст воззвания, представленный им Комитету, показался большинству членов слишком резким. Напечатанное в еврейской прессе под названием "Об уходящих" (Новый Восход, 1913, № 29, Рассвет, № 29.), оно вызвало оживленный обмен мнений.

Подготовка к печати тома Новейшей Истории заполнила лето 1913 г., проведенное в скромной финляндской дачке. В минуты отдыха писатель убаюкивал в колясочке полугодового черноглазого внука, сына старшей дочери, хлопотавшей в столице об (167) арестованном муже. Чтение корректур пришлось прервать, чтобы написать злободневную статью "Источники ритуальной лжи", содержавшую исторический и психологический анализ кровавого навета. Влиятельная либеральная газета "Речь" отказалась ее напечатать, опасаясь репрессий. Орган "День", поместивший статью (День, 1913, № 256), поплатился за свою смелость: редактор приговорен был судом к году крепости.

Том, явившийся результатом двухлетней работы, вышел из печати в ноябре 1913 г. Держа в руках книгу, терпко пахнущую типографской краской, автор ощутил наряду с чувством удовлетворения огромную усталость. В декабре Семен и Ида Дубновы уехали на отдых в Одессу. Они двинулись в путь внезапно, повинуясь смутному порыву: предчувствие исторического сдвига вызвало желание повидать старых друзей.

В Одессе Дубновы сразу попали в шумный круг знакомых. Местное Литературное Общество устроило ханукальный вечер с участием С. Абрамовича, Фруга и Бялика; усталые с дороги столичные гости были встречены радостными приветствиями. Спустя несколько дней торжественно праздновался день рождения Абрамовича в старой квартире при Талмуд-Торе. Восьмидесятитрехлетний именинник был бодр, сыпал парадоксами и уверял окружающих, что не уступит Богу ни единого года из максимального срока человеческой жизни - ста двадцати лет. "С Абрамовичем вспоминает С. Дубнов, описывая свое пребывание в Одессе - я виделся почти ежедневно, и мы продолжали ткать нить наших былых длинных бесед".

Надолго запомнился писателю вечер, устроенный в его честь Литературным Обществом. На этот раз он, вопреки обыкновению, не отказался от "банкета", как будто предчувствуя, что такой вечер не сможет повториться ... В небольшом ресторанном зале собралось около пятидесяти человек. Гость занял место между Фругом, спутником юных лет, и Абрамовичем, другом периода зрелости. Первый в своей речи пытался воскресить те далекие годы, когда два молодых застенчивых провинциала ютились в расположенных по соседству убогих меблированных комнатах, и не раз возвращаясь поздней ночью с товарищеской попойки, поэт заставал своего соседа погруженным в чтение. В ответной речи С. Дубнов указал, что неслучайно оба они, писатели среднего (168) поколения, заняли за столом места между дедушкой Менделе и внуком Бяликом. "В этом собрании - пишет он - я с Фругом символизировали былой ренессанс русско-еврейской литературы среди гебраистов и идишистов, которые в своих речах звали меня в свой лагерь. Языковая проблема... внесла некоторый диссонанс в этот вечер воспоминаний" ...

Спустя несколько дней в многолюдном собрании состоялась беседа на тему "Проблема литературного языка в истории еврейства". С. Дубнов доказывал, ссылаясь на ряд исторических примеров, что почти во все времена в еврейской литературе существовал языковой дуализм или плюрализм, и что в этом следует видеть мощь национальной культуры, пользующейся любым орудием. Новейшее национальное движение вызвало перемещение сил внутри трехъязычной литературы, усилило значение "иврит" в одних кругах и "идиш" в других, но не устранило потребности в литературе на русском языке. Подводя итог, докладчик заявил:

"Догме единства народа в рассеянии должна соответствовать догма единства культуры в разноязычии". Эта формула оказалась неприемлемой для большинства слушателей. Главным оппонентом со стороны гебраистов был Бялик, со стороны идишистов - Мережин.

Быстро пролетели три недели отдыха в беседах и встречах. Долгие споры вел писатель с воинствующим анти-идишистом Клаузнером, редактором "Гашилоаха" и с "железным канцлером" сионизма Усышкиным. Для прогулок почти не оставалось времени, и только накануне отъезда гость посетил холм, где впервые в мыслях его зародился план большого исторического труда. Он набросал в дневнике: "...Легкий морозец, туман над морем... Сидеть бы тут часами и вспоминать жизнь тринадцати лет, переживать ее вновь"... Уходя, он сорвал ветку с куста кипариса; эта одесская реликвия долго хранилась потом между страницами заветной тетради.

Приближался 25-летний юбилей деятельности Ахад-Гаама. Вернувшись в Петербург, С. Дубнов написал для юбилейной книжки "Гашилоаха" статью под названием "Отрицание и утверждение голута в учении -Ахад-Гаама"( Гашилоах, 1914, XXX, 206-210). Статья подводила итог спору, (169) длившемуся четверть века. Не раз за эти годы ее автору приходилось доказывать, что конфликт между духовным сионизмом и автономизмом основан на недоразумении, ибо, в сущности, эти течения - две стороны медали, на которой начертано: "возрождение большинства нации в диаспоре и меньшинства в Сионе".