Чтение онлайн

5 сентября Дубновы уехали в Берлин и поселились в меблированных комнатах, во флигеле, глядевшем окнами в небольшой палисадник. Мечту о домашнем уюте, однако, нелегко было осуществить. Внешняя благоустроенность, поражавшая по контрасту с российской бедностью, оказалась недостаточной, чтобы создать тот спокойный очаг, о котором мечтали усталые странники. Попав в полосу жилищного кризиса, они вынуждены были ютиться в меблированных комнатах, бок о бок с людьми, чуждыми по душевному складу, педантически мелочными, недолюбливавшими иностранцев. Эта мещанская среда удручала писателя, и он неизменно жаловался в письмах и в личных беседах на "террор немецких хозяек". Он стал мечтать о скромном собственном домике в одном из тихих зеленых пригородов, но приобретение недвижимости требовало больших средств. Финансовый вопрос приобретал, таким образом, исключительную остроту; от его решения зависело создание условий, необходимых для выполнения жизненной задачи.

На письменном столе ежедневно кучей громоздились корректурные гранки: "Новейшая История" печаталась в ускоренном темпе. Впервые она появлялась теперь в законченном виде. Во введении, написанном еще в 1914 г., подчеркивалось, что автор применяет метод, "рассматривающий различные стороны жизни народа - политическую, социально-экономическую и культурно-духовную - на фоне развития его национальной личности, ее роста и упадка". С. Дубнов считал необходимым еще раз напомнить читателю об отличии этой концепции от подхода таких историков, как Грец, Иост и Филипсон, сводивших историю народа к истории иудаизма.

Как и в былые годы, в научную работу врывались, время от времени приступы тоски по публицистике. Писатель не раз чувствовал потребность высказаться на современные темы. В такие минуты возникало желание опубликовать некоторые отрывки из дневников; печатание многолетних записей целиком представлялось (209) их автору преждевременным. Посылая И. М. Чериковеру фрагменты, относящиеся к 1917-1918 г., С. Дубнов объяснял, что выбрал из огромного материала только то, что характеризовало настроения активной части еврейской интеллигенции. Одновременно он вел переговоры о печатании избранных отрывков и в американском "Форвертсе".

1923-й год, проведенный в тихом предместье Лихтенраде, принес писателю большое удовлетворение. В Москве печаталась в частном издательстве книга "Евреи в России и Западной Европе в эпоху антисемитской реакции". В Берлине книгоиздательство "Грани" выпустило трехтомную "Новейшую Историю". Там же появился первый том в переводе на еврейский язык; одновременно он вышел и подревнееврейски в Палестине в издательстве "Мория". Прервав на время просмотр корректурных гранок, историк углубился в писание статьи "Третья Гайдамачина", предназначенной для печатавшегося под редакцией И. Чериковера сборника "Антисемитизм и погромы на Украине".

В коченеющем и голодном Петербурге начала 20-х годов С. Дубнов, спасаясь от меланхолии, утешал себя надеждой: мир, выбитый из колеи четырехлетней кровавой бойней, придет после се окончания в равновесие; социальная революция с сопутствующими ей хаосом и развалом останется явлением, ограниченным пределами одной страны. То, что он застал на Западе - смятение умов, экономический кризис, обострение национальных конфликтов - давало мало пищи иллюзиям; но неистребимый оптимизм писателя заставлял его верить в устойчивость переходных форм, созданных послевоенной действительностью, и в магическую силу параграфов демократических конституций. Труднее всего было питать такие иллюзии в Германии: страна была обескровлена продолжительным военным напряжением и ушиблена версальским миром. Революция остановилась на полпути; недовольство масс ушло в глубину и время от времени давало о себе знать грозными вспышками. Уже в начале двадцатых годов на страну обрушился тяжкий хозяйственный кризис. Когда инфляция приняла чудовищные размеры, и перед продовольственными лавками выросли длинные ряды угрюмых, глухо ропщущих людей, писатель ощутил тревогу. В письме к Опатошу, датированном 7 января 1923 г., она прорывается в неожиданно горьком (210) предчувствии: "Мы страдаем теперь заодно с Германией, а быть может нам еще придется страдать от нее самой". "Внешняя обстановка - говорится в этом письме - очень тяжелая, настроение крайне подавленное, особенно в последние дни, после провала парижской конференции... Но если б не все эти заботы, я был бы доволен моей теперешней работой. Она идет хорошо и быстро подвигается вперед, без перебоев".

Инфляция вызвала эпидемию банкротств. Пошатнулись и некоторые издательские фирмы; опасность угрожала новым планам издания "Истории". Окружающая обстановка порождала сомнения в прочности тех политических форм, которые создались в Германии после крушения старого режима. Это ощущение неуверенности мешало Семену и Иде Дубновым чувствовать, что после ряда тяжелых лет они обрели, наконец, тихую пристань, и набрасывало тень на жизнь, строго подчиненную плану. Берлин во многих отношениях оправдал возлагавшиеся на него надежды: сочетание высокого уровня цивилизации и комфорта с тишиной живописных городских окраин создавало идеальную обстановку для научной работы. К услугам писателя были огромные библиотеки - государственная и университетская, а также богатое книгохранилище, принадлежавшее еврейской общине. Ида Дубнова, в свою очередь, ценила удобства западно-европейской жизни, облегчавшие домашнюю работу и позволявшие посвящать несколько часов в день переписке наново переработанных глав "Истории" или чтению периодических изданий.

Еще большим даром судьбы, чем внешняя благоустроенность, была возможность постоянного общения с людьми, родственными по духу. В немецкой столице, ставшей в 20-ых годах центром русско-еврейской эмиграции, С. Дубнов нашел то, что было ему дано только в далекие одесские годы: кружок близких друзей, атмосферу задушевности, радость плодотворного обмена мыслей. Новые друзья - И. и Р. Чериковеры, Я. и Л. Лещинские, братья А. и И. Штейнберги, Д. и А. Чарные - были моложе его на целое поколение, но он не чувствовал разницы лет: ощущение старости было ему чуждо. Все те люди, с которыми он теперь сообща работал и проводил часы досуга, в большой или меньшей степени впитали в себя русскую культуру и сочетали ее с горячим национальным чувством, большой еврейской эрудицией, (211) активностью в области еврейской общественности и науки. Всё это роднило с ними писателя, побуждало к частым встречам, обсуждению волнующих проблем, перспектив личных и общественных. Нередко обращался он к друзьям и за практическим советом. Несмотря на энергию и настойчивость в проведении литературных планов, С. Дубнов бывал детски беспомощен в житейских делах, особенно в обстановке чужбины, и как многие кабинетные люди, под влиянием неудачи легко переходили от излишней доверчивости к крайнему пессимизму. Необходима была умелая дружеская помощь, чтобы восстановить утраченное равновесие.

Общение с близкими людьми стало составной частью трудовой, деятельной берлинской жизни. Встречи происходили то с глазу на глаз, то в тесном кружке за уютным чайным столом;

иногда Дубновы проводили вечера и в более обширном кругу знакомых. Уезжая на взморье или в горы, писатель заботился о том, чтобы общение с друзьями не прекращалось; если не удавалось сорганизовать совместный отдых, он посвящал много времени переписке. Письма, даже написанные в легком, шутливом тоне, или носящие деловой характер, почти всегда отражали общественную настроенность их автора, привыкшего делиться с друзьями своими сомнениями и тревогами. А действительность не скупилась на тревожные предостережения, врываясь своими диссонансами в гармонию спокойного заката жизни, посвященной любимому труду.

(212)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ИСПОЛНЕНИЕ ОБЕТОВ

С юных лет С. Дубнов привык заглушать работой душевную тревогу; так поступил он и в дни поразившего Германию кризиса. События смутного времени ненадолго нарушили его внутреннее равновесие. До окраины, застроенной виллами, не докатывался глухой ропот рабочих предместий; сумрачные фигуры безработных не появлялись на широких зеленых бульварах, по которым писатель совершал свою ежедневную прогулку - такой же прямой, как и в былые годы, в неизменной старомодной шляпе. После долгих скитаний Дубновы обосновались на несколько лет в просторной солнечной квартире на тихой боковой улице. Под высокими окнами кабинета зеленели верхушки деревьев. Писатель бодро расхаживал взад и вперед по слегка потертому старинному ковру вдоль длинных полок: книги на этих полках, верные спутники жизненных скитаний, казались ему звеном, соединяющим настоящее с прошлым. Редко и только по крайней нужде покидал он свой уголок. Уйдя целиком в подготовку к печати монументального труда, он систематически отказывался от участия в местных общественных организациях, но с большой охотой вступил в образовавшееся в 1924 г. "Еврейское Научное Общество", объединившее ученых Востока и Запада. Наиболее активными членами Общества были А. Штейнберг, Д. Койген, И. Эльбоген, Г. Вейль, М. Л. и Р. В. Вишницеры. С некоторыми из новых знакомых, в том числе с философом Д. Койгеном, у С. Дубнова создались дружеские отношения.

Жизнь, подчиненная строгому ритму труда, отлилась в законченные, твердые формы. Ее содержанием стало исполнение важнейшего обета. В 1925 г. в издательстве "Juedisсher Verlag" (213) начала печататься "Всемирная история еврейского народа" в немецком переводе. Русское издание оборвалось на пятом томе; писатель утешался мыслью, что немецкий - классический язык исторической науки - облегчит распространение книги в различных странах мира. На долю автора "Истории" выпала исключительная удача: недавно приехавший из России молодой ученый А. 3. Штейнберг, взявший на себя перевод книги, оказался знатоком предмета и превосходным стилистом.

Десятитомный труд вызвал большой интерес: подписка дала в первые месяцы результаты, превзошедшие самые смелые ожидания издателя и автора. Бодростью дышат письма, в которых С. Дубнов сообщает о печатании первых книг. В начале зимы 1926 г. он пишет Опатошу, что теперь надолго прикован к письменному столу: издатель рассчитывает выпускать каждые четыре месяца по объемистому тому. Даже лето не принесло отдыха: в приморском курорте Альбеке писателю приходилось корпеть по целым часам над корректурами. Одновременно в варшавском издательстве Культур-Лиги печаталась "Новейшая История" в еврейском переводе. А когда, отрываясь от испещренных поправками гранок, С. Дубнов переносился мыслью в прошлое, ему вспоминался скромный эмбрион "Истории", появившийся тридцать лет назад.