Чтение онлайн

Ида Дубнова не заглядывала так далеко; перед ней неотступно стояли последние петербургские годы, когда она слабыми, коченеющими пальцами выстукивала на машинке сотни страниц с ощущением безнадежности в душе. Мечта, казавшаяся тогда неосуществимой, стала действительностью ...

Первому тому автор предпослал краткое предисловие, за которым следовало более обширное введение, формулирующее его историческое credo. В предисловии указывалось, что настоящий труд является результатом исследований, длившихся десятки лет. Первыми кирпичами, образовавшими фундамент монументального здания, были очерки и исторические сообщения, появившиеся в периодических изданиях в 80-ые и 90-ые годы. Само здание строилось семь лет - от 1914 г. до 1921 г., в период грозных политических бурь. Приступить к печатанию "Истории" оказалось возможным только в середине двадцатых годов. За промежуток времени между началом работы и ее (214) опубликованием накопилось много нового материала; последняя редакция ряда глав сильно отличалась от первоначальной.

Введение к немецкому изданию "Истории" содержит законченную и сжатую формулировку основных взглядов автора. Задача историка - утверждает С. Дубнов - состоит в установлении органической связи между отдельными звеньями исторического процесса. До сих пор главным препятствием к выполнению этой задачи была теологическая традиция. Особенно сильно тяготела она над библейским периодом; даже творцы библейской критики не сумели вполне от нее освободиться. Позднейший период - средневековье - тоже освещался историками в духе одностороннего спиритуализма; считалось несомненным, что народ, лишенный территории, может проявлять активность только в сфере духовной жизни, оставаясь в других областях пассивным объектом истории. В согласии с этим принципом Цунц и Грец сводили историю народа в диаспоре к обзору письменности, о чем явно свидетельствует установленная ими периодизация - деление на эпохи Талмуда, Гаонов, раввинизма, просвещения. С. Дубнов противопоставил этой тенденции биосоциологическую концепцию. Он утверждал, что еврейский народ, руководимый инстинктом национального самосохранения, был активным творцом своей судьбы не только в период государственной жизни, но на протяжении всего своего исторического пути. В течение долгих веков рассеяния он неизменно выступает как нация, а не как религиозное сообщество. Эта крепко спаянная национальная особь борется за автономные формы существования, создавая в странах наибольшего скопления своеобразные органы самоуправления (экзилархи, гаонат, законодательные синоды Вавилонии, общинные съезды в Испании, Кагалы и "Ваады" в Польше и Литве). В настоящее время идея автоно-мизма, вдохновляющая еврейское национальное движение, находит себе опору в принципе равноправия национальных меньшинств, который стал составной частью современного правосознания.

Характер еврейской историографии определило, - утверждал С. Дубнов - то обстоятельство, что она возникла в пору разгара ассимиляции. Убеждение, что евреи являются не нацией, а религиозной группой, заставляло отождествлять историю (215) народа с историей иудаизма. Даже такой самостоятельно мыслящий историк, как Грец, не решился порвать с этой традицией. С. Дубнов заявлял, что настало время переоценки ценностей: секуляризация еврейской национальной идеи требовала секуляризации исторической науки, ее освобождения от пут спиритуалистической догматики. Согласно новой концепции, осью истории должна стать национальная особь, ее возникновение, рост и борьба за существование. Еврейство оформилось, как нация - утверждал историк - в эпоху первого политического кризиса (вавилонское изгнание). Вторая катастрофа создала новые формы охраны национального единства - через автономные органы. Автор "Истории" устанавливает принцип: иудаизм формируется по образу и подобию социальной обстановки, в которой живет народ, а не наоборот. Эта установка требовала пересмотра устарелых взглядов на такие явления еврейской истории, как профетизм, фарисейство, христианство, Талмуд. Порицая игнорирование экономики в трудах историков-спиритуалистов, С. Дубнов напоминает, что жизнь народа определяется взаимодействием нескольких факторов.

Писатель признается, что сам он в первых своих работах отдал дань теологической традиции, и лишь с течением времени освободился от влияния Цунца и Греца. Отстаивая в публицистических статьях идею автономизма, он мало помалу пришел к убеждению, что идея эта подтверждается всем многовековым опытом еврейской истории. Из новой концепции вытекала новая периодизация, согласно которой история государственного периода делится на фазы по политическому признаку, а история диаспоры - по географическому. Всю историю в целом автор делил на периоды восточный и западный. В западном периоде гегемония постепенно переходила от одного центра к другому (Испания, северная Франция, Германия, Польша и Россия). За последние десятилетия возникли два новых центра - Америка и Палестина.

С. Дубнов видел нечто символическое в том, что его главному труду суждено было появиться на родине еврейской историографии и библейской критики. Полемизируя с предшественниками, он высоко ценил их и считал своими учителями.

Последний том "Истории" вышел в свет осенью 1929 года.

(216) Это событие отпраздновано было в кругу друзей. Настроение было приподнятое. На разные лады повторялась мысль, что теперь, после осуществления главной жизненной задачи писатель имеет право на продолжительный отдых. "Отдых?
– изумился С. Дубнов: какой тут отдых, если детище, пришедшее на свет сорок лет назад, до сих пор еще не дождалось очереди?" Он напомнил друзьям, что еще в молодые годы приступил к собиранию материалов для истории хасидизма. Результатом этой работы была серия статей в "Восходе", открывших для русско-еврейского читателя большое религиозно-общественное движение, выросшее из глубин народной жизни. По мере того, как печатались статьи о хасидизме (1883-1893), архив писателя пополнялся новыми источниками, и в его воображении уже вставали контуры обширной монографии. Осуществление мечты юных лет откладывалось, однако, с года на год из-за работ более широкого охвата; согласно строго продуманному плану, "История хасидизма" должна была непосредственно следовать за "Всемирной Историей". Свой новый труд С. Дубнов решил писать по древнееврейски: материал, на который ему приходилось то и дело ссылаться - хасидские и миснагидские тексты - удобнее было цитировать в подлиннике. Не одни, впрочем, технически-литературные соображения продиктовали решение, которое для многих читателей явилось неожиданностью. Писатель давно уже задумал написать один из крупных трудов на древнем национальном языке; Ахад-Гаам взял с него обещание, что так написана будет "История хасидизма".

Почти одновременно с последним томом "Истории" появилась небольшая книжка на еврейском языке. Сборник "От жаргона к еврейскому языку", вышедший в Вильне в 1929 г., содержал ряд литературных воспоминаний, которые писались параллельно с большим трудом, в промежутке между 1916-ым и 1928-ым годами, преимущественно под влиянием эмоциональных импульсов. Разбросанные по периодическим изданиям, эти литературные характеристики были объединены мыслью о растущем значении еврейского языка и глубоким пиэтетом к памяти пионеров народной литературы. Перечитывая старые статьи, писатель ощутил потребность выполнить еще один долг, сознание которого много лет жило на дне души. В одной из статей, (217) появившейся в 1886 году, Критикус признался, что с некоторым предубеждением приступил к чтению "жаргонных" стихов И. Л. Гордона: ему не верилось, что настоящая поэзия возможна на языке, не имеющем установленных грамматических форм и бедном оттенками. Спустя два года, под влиянием знакомства с произведениями Шолом-Алейхема и Спектора, молодой журналист поборол эти сомнения. Отныне в критических обзорах он констатирует новое явление в жизни еврейства: возникновение подлинно народной литературы, в большей степени отвечающей потребностям широких масс, чем литература на русском или древнееврейском языке. Противников "жаргона", сетующих на его убожество, он пытается убедить, что настоящая бытовая литература возможна только на обиходном языке народа, с его живым колоритом и непередаваемыми интонациями. Действительность подтвердила смелый прогноз, который в восьмидесятых годах оспаривался большинством русско-еврейских журналистов. И в пору подведения жизненных итогов С. Дубнову захотелось изобразить путь, который вел от "жаргона" к "идишу".

Введение к сборнику отмечает глубокие сдвиги в жизни современного еврейства: древний язык литургии и письменности стал в Палестине обиходным наречием, а "жаргон", считавшийся пасынком культуры, превратился в восточной Европе и Америке в язык литературы, прессы, науки. "Новое поколение - говорит С. Дубнов - должно знать, что сорок или пятьдесят лет назад ни Менделе, ни Шолом-Алейхему, ни кому бы то ни было из представителей жаргонной литературы не снилось, что придет пора, когда "идиш" сможет конкурировать с древнееврейским и даже с более изысканными языками в школе, в литературе, в прессе, в области науки; что он так быстро из "языка простонародья" превратится в народный язык. Еврейский Научный Институт ... с рядом... исследований по истории, экономике, филологии, этнографии, фольклору - каким неправдоподобным вымыслом показалась бы нам в былые времена такая перспектива! А это ведь совершается на наших глазах, и это только начало!

"Не следует, однако,, впадать в языковой шовинизм. . . Нельзя отрицать непреходящее значение как древнего . . . национального языка, так и языков Европы и Америки, фактически ставших орудием культуры для разных частей нашего (218) народа. Но наш долг - указать ... на расцвет народного языка на почве наибольшего скопления евреев".

Живой вереницей проходят в сборнике люди, связанные с литературным ренессансом: издатель Цедербаум, типичный маскил-рационалист восьмидесятых годов, инициатор популярной "жаргонной" газеты для тех "убогих духом", кому недоступны "серьезные" русские и древнееврейские органы печати; М. Спектор, писатель - пионер, борющийся с укоренившимся в интеллигентской среде пренебрежением к "языку простонародья"; маскил-романтик Динесзон, автор наивных чувствительных повестей. Центральное место в книге занимают Абрамович - Менделе, Шолом-Алейхем и Фруг. Сближение с Шолом-Алейхемом, как видно из посвященных ему воспоминаний, произошло на почве совместной борьбы за народный язык. Письма молодого еврейского беллетриста, приведенные в сборнике, неоднократно подчеркивают, что один только Критикус в русско-еврейской журналистике отстаивает права бедного "жаргона" и защищает его от нападок. Из общности взглядов выросла дружба, которая в течение ряда лет поддерживалась перепиской и непродолжительными встречами. Еще большей эмоциональной насыщенностью отличалась долголетняя близость с С. Абрамовичем. Воспоминания, написанные непосредственно после смерти старого друга, воскрешают атмосферу интимного общения, обогащавшего душу. С. Дубнову навсегда запомнилось, как мастерски читал Менделе лирические отрывки из своих произведений, и как он однажды сказал: "Я тоже историк, но особого рода. Когда вы дойдете до истории 19-го века, вам придется пользоваться моими произведениями". Письма Абрамовича к младшему собрату проникнуты большой душевной теплотой; немногие, вероятно, считали крутого и властного "дедушку еврейской литературы" способным на такие излияния. С. Дубнов, рисуя портреты друзей, умеет находить мягкие человеческие черты; это создает климат задушевности. Глубокой грустью проникнуты строки, посвященные Фругу, спутнику юности, прожившему трудную, неудавшуюся жизнь.

Отдав дань личным воспоминаниям, писатель погрузился в работу над историей хасидизма; из ящиков были извлечены пыльные, пожелтевшие манускрипты. С волнением вглядывался он в (219) письмена, в которых звучал голос веков. Потомок поколений миснагидов, сохранивший верность Спенсеру и Миллю, не был в состоянии противостоять странному обаянию мистического движения, родившегося в народных недрах в годы испытаний. Работать приходилось над новым, неисследованным материалом. "Я должен был - пишет он во вступлении к еврейскому изданию, которое печаталось в Вильне почти одновременно с оригиналом, - собирать строительный материал, копать песок, месить глину, лепить кирпичи и потом строить по определенному архитектурному плану. Я использовал всю хасидскую литературу, как догматическую, так и легендарную, стараясь найти систему в путанице различных хасидских "учений" и обнаружить зерна истины в наивных народных преданиях. Проверки данных я искал в дошедших до нас материалах из миснагидской литературы. . . Таким образом, я имел возможность привести статику хасидизма в связь с динамикой ... ".

После того, как пионер-энтузиаст своими первыми статьями в "Восходе" расчистил путь для исследователей, стали появляться монографии о хасидизме, систематизировавшие обширный легендарный и исторический материал. С. Дубнов особенно ценил работы М. Бубера, тонко стилизовавшего хасидские легенды и афоризмы цадиков. Новые исследования не шли, однако, дальше обработки сырого материала. Их авторам удалось опровергнуть воспитанное Гаскалой поверхностное представление о хасидизме, как об очаге невежества и реакции; но изображение исторического процесса не входило в их задачу. С. Дубнов впервые подошел к хасидизму, как к динамическому народному движению, и указал на его социальные корни. "Главная цель моей книги - писал он - в том, чтобы включить хасидское движение в цепь событий еврейской истории, осветить его социальные истоки и последствия, найти для него место в развитии нашей культуры. Я довел историю до 1815 г., до того момента, когда завершается полоса борьбы между хасидизмом и раввинизмом и начинается борьба между хасидизмом и Гаскалой. В эту пору кончается творческий период хасидизма, и движение целиком перерождается в практический цадикизм... Это начало эпохи упадка".

Перед автором стояла двоякая задача. Установление идеологического генезиса хасидизма определяло место этого движения (220) в процессе духовного развития еврейства; анализ социальных условий вдвигал его в рамки определенной эпохи. Борьба между хасидизмом и раввинизмом выступила в этом освещении, как позднейшая форма той распри между персональным и национальным началом, которая проходит через всю историю народа, то разгораясь, то затихая. Кульминационным ее пунктом С. Дубнов считал возникновение христианства, выросшего из эссейства и провозгласившего примат личности над обществом, человека над нацией. В переломную эпоху руководителями народа оказались фарисеи и их наследники творцы Талмуда; но надолго заглохшая распря вспыхнула в середине 18-го столетия, когда крушение мессианских чаяний, гайдамацкие погромы, кровавые наветы, нищета и бесправие довели огромные массы восточного еврейства до отчаяния. Из этого тупика не давали выхода ни ритуал, ни талмудическая премудрость, ни доступные только посвященным мистические формулы каббалы. Тогда в народных низах возникло могучее и своеобразное религиозное движение. "Хасидизм - пишет С. Дубнов - не был реформацией, затрагивающей основы религии и ее ответвления;