Чтение онлайн

Размышляя о будущем в одинокие зимние вечера, - зима выдалась в этом году лютая, и горожане почти не заглядывали в Лесной Парк - писатель строил планы переселения в Литву. "В последнее время - пишет он И. и Р. Чериковерам 18 декабря 1939 г.
– я нахожусь во власти эмиграционных настроений. Речь идет не об Америке, хотя мои тамошние друзья получили для меня визу, и она лежит уже больше месяца у американского консула. Я решил весной переселиться в Литву - в Вильну или Ковно. Кроме семейных соображений... толкает меня на этот шаг и тяжелая общественная атмосфера Латвии (в Литве сохранились кой какие остатки демократии), и надежда на то, что в Вильне я смогу оказать помощь делу реставрации Института".

Вильна издавна была дорога С. Дубнову, но его смущала создавшаяся там напряженная атмосфера: погром, организованный после ухода Красной Армии, свидетельствовал о кипении национальных страстей. Перспектива военной опасности мало тревожила писателя в эти дни: он верил в стабильность маленьких балтийских государств, обеспеченную договором о военных базах. "Я думаю писал он парижским друзьям - что пока еще (278) не время думать о перенесении Иво в Америку: не следует ставить крест на нашем европейском центре в такой момент, когда все лучшее в человечестве борется за новую Европу". На доводы Д. Чарного, что за океаном можно работать в более благоприятной обстановке, он отвечал: "Разумеется, в Америке живется спокойнее, но мы не имеем права покидать старое гнездо". Мало помалу Литва стала принимать в воображении писателя облик обетованной земли, где ждало осуществление затаенных желаний семейная обстановка, общение с близкими по духу людьми, постоянная работа в Иво. Перед вечным странником возник в конце земного пути радужный мираж... Увлеченный новыми планами, он звал к себе друзей из угрожаемой Гитлером Западной Европы. В уже цитированном письме к Д. Чарному он высказывает надежду на близкую встречу в Вильне, куда, по всей вероятности, вскоре переселятся и Чериковеры.

На приглашение Еврейского Национального Союза в Америке С. Дубнов ответил следующим письмом: "Меня глубоко тронуло Ваше дружеское предложение приехать в Америку, уже выразившееся в действии: виза, которую вы получили ценой больших усилий, давно лежит в американском консульстве. Поверьте, что мне очень трудно отказаться от американского плана, который спас бы меня от всех европейских бедствий и волнений, но я не могу поступить иначе, и не только по соображениям здоровья - такая поездка затруднительна в мои годы и при теперешних условиях но и по мотивам общественного свойства. Присоединение Вильны к Литве поставило передо мною вопрос о переезде в Вильну, где я мог бы оказать помощь делу реставрации Научного Института, сильно пострадавшего от войны... Я собираюсь сделать это ближайшей весной, когда жизнь в Вильне войдет в колею.

"Если обстановка изменится, и окажется, что пребывание в Прибалтике связано с риском, я воспользуюсь американской визой, о продлении которой намерен хлопотать в консульстве. Будем надеяться, однако, что положение улучшится, и нам дано будет увидеть Европу свободной"...

Мечта об освобожденной Европе и о реванше истерзанного нацизмом европейского еврейства руководила всеми планами писателя. Сообщая И. Чериковеру о своих литературных делах, (279) он добавляет: "Впрочем, все это снотворное средство, чтоб успокоить нервы в военное время. Очень тянет меня к публицистике... Не дают покоя мысли о современности... Мы должны создать в Лондоне или Париже периодический орган для обмена мнениями о роли еврейства в мировой войне... Мой план таков: во-первых, нужно... собирать материал для "Черной Книги", изображающей разорение нашего польского центра, а во-вторых начать выпускать еженедельник, посвященный проблеме еврейства в военное время и в грядущей "новой Европе". И книгу, и газету следует печатать по-английски, имея в виду и внешний мир, и миллионы english speaking американских евреев.... Я отправил письмо в редакцию "Таймса"; в нем говорится, что необходимо включить в перечень целей войны (Польша, Чехословакия и т. д.) также реставрацию разрушенных еврейских центров, которым Гитлер объявил самую беспощадную войну... Мне хотелось бы, однако, напечатать это также в еврейском журнале, и не только это, а целый цикл подобных статей...".

В начале зимы 1940 г. была написана первая глава из серии "Inter Arma", носившая название "Мысли еврейского историка о целях войны и мира" и предназначавшаяся для ближайшей книжки "Шайдевег". Проникнутая душевной болью, она почти целиком выдержана в несвойственном автору патетическом тоне; пафос усугубляется прямым обращением к руководителям антигитлеровской коалиции. Лейтмотивом является мысль, что еврейский народ переживает свою беспримерную трагедию в полном одиночестве, и к его физическим страданиям присоединяются моральные, причиняемые равнодушием союзников.

Статья начиналась с сопоставления двух войн. Первая была бесцельной бойней; лишь авторы программы мира попытались ее осмыслить. Цель теперешней войны ясна: ведущие ее демократии сознают, что гитлеризм, являющийся угрозой человечеству, должен быть сокрушен военной мощью. Декларации союзников сулят Европе освобождение от нацистского варварства; но ни единым словом не упоминают они о судьбе народа, с которым Гитлер воюет в продолжение семи лет. Казалось бы, борцы за "новую Европу" должны протянуть руку первым жертвам нацизма; никто, однако, за исключением Рузвельта, не решился на жест сочувствия. Не сделала этого, к сожалению, и (280) Британская Рабочая Партия, заявившая устами Дальтона, что еврейский вопрос будет автоматически разрешен путем освобождения оккупированных стран. Между тем именно в данный момент слово стало бы делом... "Вы хотите - с горечью восклицал писатель, обращаясь к влиятельным кругам демократической коалиции, - обойти молчанием еврейский вопрос, но после войны он немедленно встанет перед вами во всем своем объеме. На предстоящую мирную конференцию придут представители еврейства со всех концов света и будут добиваться от "новой Европы" справедливости по отношению к народу, который больше всех других пострадал от гитлеровского террора". Писатель предвидит, что эти делегаты потребуют повсеместного осуществления принципов равноправия, а также свободной эмиграции в Америку и Палестину. "Еврейский народ - говорит он в заключение - очнется после войны, в которой и его сыны проливают кровь, и предъявит миру решительные требования, продиктованные справедливостью и гуманностью".

Цикл "Inter Arma" должен был состоять по первоначальному замыслу из десяти глав. Он предназначался главным образом для нееврейского читателя; автор предложил своему переводчику Д. Мовшовичу передать статью в редакцию "Daily Cronicle". К работе над дальнейшими главами он решил приступить после выхода в свет третьего тома мемуаров. Он погружен был в чтение корректур, когда в занесенном снегами доме появился неожиданный гость с Запада. Молодой еврейский журналист, принесший с собой дыхание объятой военным пожаром Европы, пытался убедить писателя уехать из стратегически ненадежной Риги в недалекий Стокгольм, столицу мирной, благоустроенной страны, твердо блюдущей традиции нейтральности. С. Дубнов решительно отверг это предложение. Он объяснил гостю, что в свое время покинул Россию ради того, чтобы довести до конца свой главный труд. Труд этот теперь завершен, а преклонный возраст не располагает к путешествиям. И самое главное: в тяжелое время еврейский писатель должен оставаться в среде своих братьев и делить их судьбу.

Начало весны принесло новые тревоги. Клещи войны, охватившие Европу, плотно сомкнулись на севере; рассказы беженцев из Польши о кошмаре немецкой оккупации рождали ужас и (281) бессильное возмущение. Писатель целыми часами шагал по кабинету, пытаясь подавить волнение, и гулко отдавались одинокие шаги в тишине пустых просторных комнат. От горьких размышлений оторвали его хлопоты, связанные с выходом в свет "Книги Жизни". Первую часть нового тома составляли воспоминания о берлинском периоде (1922-1933), доведенные до переселения в Латвию; автор добавил к написанным раньше главам небольшой элегический эпилог, в котором он мысленно прощался с давно покинутой родиной. Во вторую часть вошли фрагменты из дневников - размышления на общественные, литературные и бытовые темы.

В апреле С. Дубнов уехал в Ковно. Здесь, в доме преданного друга Анны Бейленсон, он с новой силой почувствовал, какой душевной опорой в трудное, переломное время является общение с людьми. Гостеприимный дом превратился в шумный клуб: не было конца беседам, спорам, совещаниям. Центром собеседования, организованного местными журналистами, был доклад писателя о судьбах еврейства в дни войны. Отчет о докладе в печати пришлось сильно сократить: литовская цензура не разрешала критиковать гитлеризм. Белые пятна испестрили и небольшую статью "20-е столетие и средневековье", помещенную в ковенской газете "Идише Штимме": историк устанавливал, что первые четыре десятилетия 20-го века принесли еврейскому народу больше бедствий, чем самые темные века прошлого. Статья заканчивалась, однако, выражение уверенности, что человечность одержит победу над варварством.

В Вильне писателя ждала встреча с семьей, соратниками и учениками. Старый город, несмотря на близость к изнывавшей под немецким гнетом Польше, не поддавался унынию: в общественной жизни царило большое оживление. Особую струю внесли военные эмигранты - писатели, педагоги, культурные деятели. Людно было в здании Научного Института, распахнувшем окна в весенний холодок молодого сада: в солнечных комнатах размещены были экспонаты выставки, организованной в 25-ую годовщину смерти И. Л. Переца. Литературные поминки продолжались несколько дней и закончились коллективной радиопередачей на еврейском языке, в которой принял участие и гость (282) из Риги; эта передача была событием в жизни литовских евреев - впервые государственное радио заговорило на их языке.

Частые встречи с 3. Кальмановичем и другими работниками Института укрепили писателя в мысли, что его настоящее место - среди виленских энтузиастов науки, созданных, как и он, из крепкого, огнеупорного материала. С этими мыслями уехал он в свое лесное затишье, решив исподволь готовиться к переселению в Вильну. Мягкие, солнечные дни плыли над Прибалтикой, но эту тишину сотрясали далекие взрывы: германская лавина неудержимо катилась на запад, снося пограничные вехи. Писатель особенно тревожился за Францию, издавна любимую страну энциклопедистов, революции, Декларации прав. Следя за продвижением вражеских полчищ к Парижу, он мысленно взывал к чуду, к новой Марне, к патриотическому порыву времен Конвента. Капитуляция французской столицы его потрясла: сумерки Европы показались беспросветными.