Чтение онлайн

В 1935 г. юбилей отпразднован был скромнее, чем пять лет (258) назад: за эти годы атмосфера Европы резко изменилась к худшему. С. Дубнов получил, однако, множество приветственных писем и телеграмм. "Вот уже неделя, - пишет он Д. Чарному, - как я купаюсь в теплых юбилейных водах - телеграммы, письма, статьи. Правда, не в таком количестве, как пятью годами раньше, в Берлине. Тут вместо большого банкета устроили... беседу с участием сорока человек".

Отделения исторической секции Иво в разных городах сорганизовали ряд докладов, посвященных деятельности юбиляра. Секция приступила к собиранию материалов для юбилейного сборника, в состав которого должны были войти оригинальные исторические исследования и неизданные архивные документы. Работа над книгой потребовала больших усилий; лишь в 1937 г. вышел в свет объемистый том "Historische Schriften", под редакцией И. Чериковера. С портрета, помещенного в начале книги, глядело молодое, хотя и обрамленное сединой лицо, освещенное улыбкой, прячущейся в уголках глаз и губ. Сжатое введение характеризовало юбиляра, как родоначальника новой эпохи в историографии и неутомимого организатора исторической науки. Младшие соратники С. Дубнова утверждали, что "историзм" был для него цельным и действенным миросозерцанием; он чувствовал себя "миссионером истории". Как бы продолжая эту мысль, А. Городецкий, исследователь генеалогии семьи Дубновых, указывал, что это сознание жизненной миссии имело глубокие корни в прошлом. Юбиляр представлялся ему прямым наследником династии талмудистов и каббалистов; все они, начиная с Магарала из Праги и кончая Бенционом Дубновым, славились не только ученостью, но и праведной жизнью. Особенно популярен был в народе реб Иосиф-Юски из Дубна, мистик и визионер, человек аскетической складки, ежедневно молившийся за униженных и оскорбленных в Израиле и среди других народов. Знаменитый каббалист, находившийся в постоянном общении с потусторонним миром, считал своим долгом вмешиваться и в земные дела: он вел борьбу с кагальными заправилами, притеснявшими - бедноту. У исследователя сложилось убеждение, что бунтарские настроения, обуревавшие в юные годы маскила-самоучку, тоже уходили корнями в семейную традицию. А. Городецкий пришел к следующему выводу: "С. Дубнов является последним носителем (259) того духа, который царил в семье в течение столетий. Как ни велика разница между ним и предками, несомненно, что он многое от них унаследовал. Крепкая связь с прошлым, привязанность к еврейскому народу, любовь к людям завещана ему далеким прадедом Иосифом-Юски из Дубна".

Среди опубликованных в сборнике подлинников главное место занимали документы из богатого архива самого юбиляра; этот архив, в свое время вывезенный из России, он подарил Иво. В другой группе материалов обращало на себя внимание впервые появившееся в печати приветствие кружка петербургских общественных деятелей по поводу шестидесятилетия историка (1921 г.). Написанное по-еврейски - явление редкое в столичной интеллигентской среде оно указывало, что юбиляр воплотил в себе дух поколения, вышедшего на общественную арену в эпоху погромов; очутившись на трудном историческом перепутье, это поколение нашло компас в идее сохранения нации. Авторы письма сообщали о своем намерении издать юбилейный сборник (Намерение это не было осуществлено) и приглашали к участию в нем еврейских писателей без различия направлений, утверждая, что творчество С. Дубнова является всенародным достоянием.

В конце 1935 г. С. Дубнов написал статью на тему, волновавшую его с давних пор - о необходимости созыва всемирного еврейского конгресса для создания при Лиге Народов постоянного представительства. Организованная защита прав евреев на международной арене была одним из основных пунктов программы, созданной теоретиком "голуного" национализма; это требование вытекало не только из идеологии автономизма, но из всего миросозерцания писателя. Несмотря на ряд жестоких разочарований, С. Дубнов оставался в анти-либеральном двадцатом веке приверженцем оптимистического либерализма: он упорно верил в нерушимость международных трактатов и силу моральных санкций. В то время, как действительность наглядно демонстрировала беспомощность маленьких государств на арене Лиги Народов, он видел в представительстве наиболее слабого, безгосударственного народа могущественную опору в борьбе с антисемитизмом. Его пыл заражал немногих; ассимилированным

(260) американским евреям чужд был тот идейный климат, в котором сложилась идеология "дубновизма"; среди сионистов большинство скептически относилось к возможности защиты еврейских интересов в диаспоре. С. Дубнов с горечью писал И. Чериковеру: "Я не вижу того энтузиазма по отношению к идее Конгресса, который у здорового народа мог бы дать толчок к могучему движению". В настоящий момент созыв еврейского парламента представлялся ему особенно важным; в 1935 г. в Германии изданы были "нюрнбергские законы", которые писатель назвал "декларацией бесправия человека". Значительно ухудшилось положение евреев и во многих других странах Европы. Потребность создать "адрес еврейского народа" становилась более настоятельной, чем когда-либо.

В воззвании, написанном по предложению И. Чериковера несколько месяцев спустя, проводится та же идея. Автор его утверждает, что такие явления, как разгул зоологического антисемитизма в Германии, экономический бойкот и погромные вспышки в Польше, гонения в Румынии и фактическая отмена равноправия в маленьких фашистских государствах Прибалтики, настойчиво требуют международного вмешательства. Еврейский конгресс должен быть созван без промедления и носить всенародный характер. Порицая те общественные организации, которые отказались принять участие в Конгрессе, Дубнов горько сетовал на дробление сил, на партийную нетерпимость. Обращаясь к равнодушным, он патетически восклицал: "Вас должна воодушевить мысль, что вы творите всемирную организацию для всемирного народа, орган защиты для наиболее беззащитной нации в мире. Каждый, остающийся в стороне, рискует очутиться в полной изоляции, за пределами живого национального организма".

Работая над третьим томом мемуаров, посвященным недавнему прошлому, писатель чувствовал себя увязшим в современности; между тем источником душевного равновесия была для него всегда историческая работа большого масштаба. Такая работа нашлась: крупное русское издательство выразило готовность издать десятитомную "Историю" в оригинале. Писатель воспрянул духом: новый проект сулил долгие месяцы непрерывного труда, он давал возможность наново переработать текст (261) "Истории", а, прежде всего дополнить его главами, излагающими события последнего бурного двадцатипятилетия. В письмах 1936 г. чувствуется большой подъем: С. Дубнов шутливо замечает, что за последние годы привык считать себя историком в отпуску и теперь с радостью возвращается на действительную службу. "Я принялся за большую работу, - сообщает он 11 мая А. Штейнбергу, - которая дает... большое душевное удовлетворение... Долгие годы мучила меня мысль, что я при жизни не увижу своего труда на том языке, на котором он был написан... Каждые три месяца должен выходить том, и, следовательно, я уже взял вексель у Бога, что проживу 30 месяцев, 2 1/2 года... Снова переработка, корректуры. 3-ий том отложен на неопределенное время... В своем лесном уединении я сравнительно легко переношу боль от ударов современности, но порой она бывает невыносима. Я от нее и спасаюсь в моем путешествии по векам. Ведь десятки лет моей жизни прошли в этом ковчеге над потопом - старая привычка!"

В письмах к И. Чериковеру тот же бодрый тон, та же твердая решимость: нужно жить, во что бы то ни стало, хотя бы наперекор судьбе, чтоб довести труд до конца, ибо ангел смерти не посмеет приблизиться к человеку, осуществляющему жизненный обет. Все письма этого периода содержат отчет о ходе работы; дни снова целиком заполнены, как в Петербурге и в Берлине. "Я живу - говорит о себе С. Дубнов - размахом работы: тома Истории появляются один за другим, громоздятся груды рукописей и корректур... Не хватает времени ни для чего другого. Как только отрываюсь от работы, на меня обрушивается мировое и еврейское горе нашего проклятого времени".

Корректуры приходили также из Франции, где печатался учебник, и из Палестины, где выходила "Книга Жизни" в древнееврейском переводе. Писатель вынужден был из-за спешной работы отказаться от поездки в Швейцарию. "Мысли уносят меня - пишет он Д. Чарному, - к нашему Женевскому конгрессу, куда, к сожалению, я не могу поехать, потому что я снова в плену у музы истории... Здесь я, как рыба в воде, и боязно выйти на сушу..."

Несмотря на работу над Историей, писатель успевал откликаться на различные явления литературной и общественной (262) жизни. В книжке "Цукунфта", посвященной сорокалетнему юбилею А. Лесина, он поместил написанную с большим подъемом статью "Романтик революции". Стихи еврейского поэта-бунтаря напоминали С. Дубнову поэмы его любимца, Виктора Гюго; главное их обаяние он видел в сочетании социального пафоса с национальным. Несколькими месяцами позже он пишет для того же журнала пространную статью-рецензию, посвященную разбору большого исторического труда колумбийского профессора С. Барона. С. Дубнов высоко ценил А. Лесина не только как поэта, но и как редактора; известие о том, что "Цукунфт" может прекратить существование, очень его взволновало, и он энергично настаивал в печати на необходимости создать особый фонд для продолжения журнала.

Из уединенного рабочего кабинета, глядевшего широкими окнами в зеленый переплет ветвей, тянулись нити ко всем очагам еврейской культурной и общественной жизни. Иво, Конгресс, Еврейская Энциклопедия были постоянным предметом забот писателя. Он неотрывно следил за еврейской периодической печатью на всем земном шаре и не без усилия выкраивал время для чтения книг. Сильное впечатление произвели на него мемуары X. Житловского, в которых он нашел много общего с "Книгой Жизни". "Мне очень близка - пишет он автору мемуаров в марте 1936 г.
– среда, ваш витебский кружок и вся эпоха, которую вы так ярко изображаете... Несколькими годами раньше я сам проделал тот же процесс развития, что и вы... с той разницей, что меня индивидуальные проблемы волновали больше, чем социальные, мировая скорбь больше, чем народная (последняя ... впоследствии исцелила меня от первой)". С. Дубнов горячо убеждал X. Житловского не прерывать работу над автобиографией. "Мне кажется, писал он, - что в творчестве каждого мыслящего писателя лучшее, ибо наиболее интимное - это книга воспоминаний, если только она написана с глубиной и правдивостью исповеди".

Зимой 1937 г. писатель серьезно заболел: тяжелый грипп осложнился болезнью желчи. Друзья растерялись; консилиумы следовали один за другим; врачей пугало состояние сердца больного. Сам он, однако, не испытывал тревоги. "Я один пишет он - сохранял спокойствие среди нервных и встревоженных (263) людей. Нет, я не умру, пока не справлюсь с остатком труда всей моей жизни". Больше всего огорчало пациента, что врачи не разрешали ему читать срочные корректуры. "Голова все время работает у меня хорошо, - утверждал он, - даже когда я лежу в кровати, и моя работа мне еще нужнее, чем я ей". Возвращение к обычному строю жизни помогло преодолеть последствия болезни.

Переписка занимала в жизни С. Дубнова большое место не только в силу необходимости: он любил и умел писать письма. Эпистолярный стиль был ему по душе; он писал медленно, обдумывая, оттачивая фразу. В письмах иногда чувствовалось еще сильнее, чем в статьях, тяготение к сжатости, к точной, краткой формулировке, внушенное французскими образцами. Главной темой писем к друзьям были текущие события; неудивительно, что однажды полемика, начатая в переписке, закончилась в печати. Темой ее была роль Бунда в еврейской общественной жизни. Организаторов сорокалетнего юбилея Бунда, состоявшегося осенью 1937 г., огорчило то обстоятельство, что историк не счел нужным отозваться на годовщину события, ставшего поворотным пунктом в жизни русского еврейства. Г. Эрлих откровенно высказал это в письме к тестю. С. Дубнов решил, что спор, затрагивающий жгучие проблемы современности, должен выйти за пределы личной переписки. В июне 1938 г. в "Цукунфте" появилась его статья под названием "Об изоляции Бунда и сионистском народном движении (письмо к другу-бундисту)". Имя "друга" не было названо из опасения, чтобы спор не приобрел "семейного" характера. Избежать этого, однако, не удалось: Г Эрлих, считавший неудобным выступать анонимно, подписал свой пространный ответ, появившийся в том же журнале, полным именем.