Чтение онлайн

– Ох, осподи... о-хо-хо, грехи жа, ей-богу... Мокрый, он весь лоснился, и казалось, что здоровый хохот его тоже масляно блестит.

– Ж-жулик, - кричал Лютов.
– Где... где сом?

– И - я его...

– Сома?

– Промахнулся...

– Где сом?

– Он - живет...

Снова оба, глядя друг на друга, тряслись в припадке смеха, а Клим Самгин видел, что теперь по мохнатому лицу хромого льются настоящие слезы.

– Ну, уж это нечто... чрезмерное, - сказал Туробоев, пожимая плечами, и пошел прочь, догоняя девушек и Макарова. За ним пошел и Самгин, провожаемый смехом и оханьем:

– О, осподи, вот...

А впереди возмущенно кричала Алина:

– Его следует наказать за обман!

– Это - глупо, Алина, - строго остановила ее Лидия.

Пошли молча, но скоро их догнал Лютов.

– Понимаете вещь?
– кричал он, стирая платком с лица пот и слезы, припрыгивая, вертясь, заглядывая в глаза. Он мешал идти, Туробоев покосился на него и отстал шага на два.

– Ловко одурачил, а?
– назойливо кричал он.
– Талант. Искусство-с! Подлинное искусство всегда одурачивает.

– Не глупо, - сказал Туробоев, улыбаясь Климу.
– И вообще он - не глуп, но - как издерган!

– Довольно, Володя, - сердито крикнул Макаров.
– Что ты пылишь? Подожди, когда сделают тебя профессором какой-нибудь элоквенции, тогда и угнетай и пыли.

– Костя, легкомысленная ты птица! Пойми вещь!

– Нет, серьезно, перестань.

– Вы ужасно много кричите, - жалобно сказала Алина.

– Ну - не буду.

– Как сумасшедший.

– Молчу-с!

Он действительно замолчал, но Лидия, взяв его под руку, спросила:

– Почему вас не возмутил мужик?

– Меня? Чем же?
– удивленно и с жаром воскликнул Лютов.
– Напротив, Лидочка, я ему трешницу прибавил и спасибо сказал. Он - умный. Мужик у нас изумительная умница! Он - учит! Он?

Приостановясь, гладя руку Лидии, лежавшую на сгибе его руки, Лютов счастливо улыбнулся:

– Уж теперь ведь в сома-то вы не поверите, нет? Не для сомов эта речушка, милый вы человек...

Он снова захохотал. Макаров и Алина пошли быстрее. Клим отстал, посмотрел на Туробоева и Варавку, медленно шагавших к даче, и, присев на скамью у мостков купальни, сердито задумался.

Он вспомнил, что вчера Макаров, мимоходом, сказал:

"Здоровая психика у тебя, Клим! Живешь ты, как монумент на площади, вокруг - шум, крик, треск, а ты смотришь на все, ничем не волнуясь".

"Но эти слова говорят лишь о том, что я умею не выдавать себя. Однако роль внимательного слушателя и наблюдателя откуда-то со стороны, из-за угла, уже не достойна меня. Мне пора быть более активным. Если я осторожно начну ощипывать с людей павлиньи перья, это будет очень полезно для них. Да. В каком-то псалме сказано: "ложь во спасение". Возможно, но - изредка и - "во спасение", а не для игры друг с другом".

Он долго думал в этом направлении и, почувствовав себя настроенным воинственно, готовым к бою, хотел идти к Алине, куда прошли все, кроме Варавки, но вспомнил, что ему пора ехать в город. Дорогой на станцию, по трудной, песчаной дороге, между холмов, украшенных кривеньким сосняком, Клим Самгин незаметно утратил боевое настроение и, толкая впереди себя длинную тень свою, думал уже о том, как трудно найти себя в хаосе чужих мыслей, за которыми скрыты непонятные чувства.

Домой он приехал на полчаса раньше супругов Спивак.

Мать встретила их величественно, как чиновников, назначенных свыше в ее личное распоряжение. Суховато и очень в нос говорила французские фразы, играя лорнетом пред своим густо напудренным лицом, и, прежде чем предложить гостям сесть, удобно уселась сама. Клим подметил, что этой игрой мать зажгла в голубоватых глазах Спивак смешливые искорки. Елизавета Львовна в необыкновенно широкой темной мантии казалась постаревшей, монашески скромной и не такой интересной, как она была в Петербурге. Но его ноздри приятно защекотал запах знакомых духов, и в памяти прозвучала красивая фраза:

Тобой, одной тобой.

Маленький пианист в чесунчовой разлетайке был похож на нетопыря и молчал, точно глухой, покачивая в такт словам женщин унылым носом своим. Самгин благосклонно пожал его горячую руку, было так хорошо видеть, что этот человек с лицом, неискусно вырезанным из желтой кости, совершенно не достоин красивой женщины, сидевшей рядом с ним. Когда Спивак и мать обменялись десятком любезных фраз, Елизавета Львовна, вздохнув, сказала:

– Мне очень тяжело, Вера Петровна, что с первой же встречи я должна сообщить вам печальное: Дмитрий Иванович арестован.

– О, бог мой!
– воскликнула Самгина, откинувшись на спинку кресла, ресницы ее вздрогнули и кончик носа покраснел.

– Да!
– громко сказал Спивак.
– Пришли ночью и увезли.

.
– А - Кутузов?
– сердито спросил Клим.

Спивак ответила, что Кутузов недели за три до ареста Дмитрия уехал к себе домой, хоронить отца.

Мать, осторожно, чтоб не стереть пудру со щек, прикладывала ко глазам своим миниатюрный платочек, но Клим видел, что в платке нет нужды, глаза совершенно сухи.

– Боже мой! За что?
– драматически спросила она.

– Я думаю, что это не серьезно, - очень ласково и утешительно говорила Спивак.
– Арестован знакомый Дмитрия Ивановича, учитель фабричной школы, и брат его, студент Попов, - кажется, это и ваш знакомый?
– спросила она Клима.

Самгин сухо сказал:

– Нет.

Уделив этому событию четверть часа, мать, очевидно, нашла, что ее огорчение выражено достаточно убедительно, и пригласила гостей в сад, к чаю.

Весело хлопотали птицы, обильно цвели цветы, бархатное небо наполняло сад голубым сиянием, и в блеске весенней радости было бы неприлично говорить о печальном. Вера Петровна стала расспрашивать Спивака о музыке, он тотчас оживился и, выдергивая из галстука синие нитки, делая пальцами в воздухе маленькие запятые, сообщил, что на Западе - нет музыки.

– Там - только машины. Там - от менуэта и гавота дошли - вот до чего...

И пальцами на губах он сыграл какой-то пошленький мотив.

– Не тереби галстук, - попросила его жена. Он послушно положил руки на стол, как на клавиатуру, а конец галстука погрузил в стакан чая. Это его сконфузило, и, вытирая галстук платком, он сказал:

– В Норвегии - Григ. Очень интересен. Говорят - рассеянный человек.

И замолчал. Женщины улыбались, беседуя все более оживленно, но Клим чувствовал, что они взаимно не нравятся одна другой. Спивак запоздало спросил его: