Чтение онлайн

– Тебе грустно?

Вздрогнув, она прикрыла глаза.

– В моем возрасте мало веселого. Затем, оттянув дрожащей рукой ворот капота от шеи, мать заговорила шопотом:

– Уже где-то близко тебя ждет женщина... девушка, ты ее полюбишь.

В ее шопоте Клим услышал нечто необычное, подумалось, что она, всегда гордая, сдержанная, заплачет сейчас. Он не мог представить ее плачущей.

– Не надо об этом, мама.

Она судорожно терлась щекою о его плечо и, задыхаясь в сухом кашле или неудачном смехе, шептала:

– Я не умею говорить об этом, но - надо. О великодушии, о милосердии к женщине, наконец! Да! О милосердии. Это - самое одинокое существо в мире женщина, мать. За что? Одинока до безумия. Я не о себе только, нет...

– Хочешь, принесу воды?
– спросил Клим и тотчас же понял, что это глупо. Он хотел даже обнять ее, но она откачнулась, вздрагивая, пытаясь сдержать рыдания. И все горячей, озлобленней звучал ее шопот.

– Только часы в награду за дни, ночи, годы одиночества.

"Это говорила Нехаева", - вспомнил Клим.

– Гордость, которую попирают так жестоко. Привычное - ты пойми! привычное нежелание заглянуть в душу ласково, дружески. Я не то говорю, но об этом не скажешь...

"И - не надо!
– хотелось сказать Климу.
– Не надо, это унижает тебя. Это говорила мне чахоточная, уродливая девчонка".

Но его великодушию не нашлось места, мать шептала, задыхаясь:

– Надо выть. Тогда назовут истеричкой. Предложат врача, бром, воду.

Сын растерянно гладил руку матери и молчал, не находя слов утешения, продолжая думать, что напрасно она говорит все это. А она действительно истерически посмеивалась, и шопот ее был так жутко сух, как будто кожа тела ее трещала и рвалась.

– Ты должен знать: все женщины неизлечимо больны одиночеством. От этого - все непонятное вам, мужчинам, неожиданные измены и... всё! Никто из вас не ищет, не жаждет такой близости к человеку, как мы.

Чувствуя необходимость попытаться успокоить ее, Клим пробормотал:

– Знаешь, о женщинах очень своеобразно рассуждает Макаров..

– Наш эгоизм - не грех, - продолжала мать, не слушая его.
– Эгоизм от холода жизни, оттого, что все ноет: душа, тело, кости...

И вдруг, взглянув на сына, она отодвинулась от него, замолчала, глядя в зеленую сеть деревьев. А через минуту, поправляя прядь волос, спустившуюся на щеку, поднялась со скамьи и ушла, оставив сына измятым этой сценой.

"Конечно, это она потому, что стареет и ревнует", - думал он, хмурясь и глядя на часы. Мать просидела с ним не более получаса, а казалось, что прошло часа два. Было неприятно чувствовать, что за эти полчаса она что-то потеряла в глазах его. И еще раз Клим Самгин подумал, что в каждом человеке можно обнаружить простенький стерженек, на котором человек поднимает флаг своей оригинальности.

На другой день, утром, неожиданно явился Варавка, оживленный, сверкающий глазками, неприлично растрепанный. Вера Петровна с первых же слов спросила его:

– Что, эта барышня или дама наняла дачу?

– Какая барышня?
– удивился Варавка.

– Знакомая Лютова?

– Не видал такой. Там - две: Лидия и Алина. И три кавалера, чорт бы их побрал!

Тяжелый, толстый Варавка был похож на чудовищно увеличенного китайского "бога нищих", уродливая фигурка этого бога стояла в гостиной на подзеркальнике, и карикатурность ее форм необъяснимо сочеталась с какой-то своеобразной красотой. Быстро и жадно, как селезень, глотая куски ветчины, Варавка бормотал:

– Туробоев - выродок. Как это? Декадент. Фин дэ сьекль4 и прочее. Продать не умеет. Городской дом я у него купил, перестрою под техническое училище. Продал он дешево, точно краденое. Вообще - идиот высокородного происхождения. Лютов, покупая у него землю для Алины, пытался обобрать его и обобрал бы, да - я не позволил. Я лучше сам ..

– ----------4 Конец века (франц.).

– Что ты говоришь, - мягко упрекнула его Вера Петровна.

– Я - честно говорю. Надобно уметь брать. Особенно - у дураков. Вон как Сергей Витте обирает.

Варавка насытился, вздохнул, сладостно закрыв глаза, выпил стакан вина и, обмахивая салфеткой лицо, снова заговорил:

– А этот Лютов - прехитрая каналья, ты, Клим, будь осторожен...

Тут Вера Петровна, держа голову прямо и неподвижно, как слепая, сообщила ему об аресте Дмитрия. Клим нашел, что вышло это у нее неуместно и даже как будто вызывающе. Варавка поднял бороду на ладонь, посмотрел на нее и сдул с ладони.

– Это что же - наследственная тяга в тюрьму старшей линии Самгиных?

– Мне придется съездить в Петербург.

– Разумеется, - ворчливо сказал Варавка и, положив руку на плечо Клима, раскачивая его, начал убеждать:

– Шел бы ты, брат, в институт гражданских инженеров. Адвокатов у нас излишек, а Гамбетты пока не требуются. Прокуроров - тоже, в каждой газете по двадцать пять штук. А вот архитекторов - нет, строить не умеем. Учись на архитектора. Тогда получим некоторое равновесие: один брат - строит, другой - разрушает, а мне, подрядчику, выгода!

Он расхохотался, встряхивая животом, затем предложил Климу ехать на дачу:

– Нужно, чтоб там был кто-нибудь из нас. Кажется, я возьму туда Дронова приказчиком. Ну-с, еду к нотариусу...

Проводив его, мать сказала вздыхая:

– Какая энергия, сколько ума!

– Да, - вежливо согласился Клим, но подумал: "Он швыряет меня, точно мяч".

На дачу он приехал вечером и пошел со станции обочиной соснового леса, чтоб не идти песчаной дорогой: недавно по ней провезли в село колокола, глубоко измяв ее людями и лошадьми. В тишине идти было приятно, свечи молодых сосен курились смолистым запахом, в просветах между могучими колоннами векового леса вытянулись по мреющему воздуху красные полосы солнечных лучей, кора сосен блестела, как бронза и парча.

Вдруг на опушке леса из-за небольшого бугра показался огромным мухомором красный зонтик, какого не было у Лидии и Алины, затем под зонтиком Клим увидел узкую спину женщины в желтой кофте и обнаженную, с растрепанными волосами, острую голову Лютова.

"Это - женщина, о которой спрашивает мать? Любовница Лютова? Последнее свидание?"

Он так близко подошел, что уже слышал ровный голосок женщины и короткие, глухо звучавшие вопросы Лютова. Хотел свернуть в лес, но Лютов окрикнул

– Вижу! Не прячьтесь.